Крымский полуостров
Наши книги "Наш Гурзуф" Домик в горах Современники Наши друзья и гости Никитский Сад АРТЕК Наш САД СКЭНАР. Журнал для Вас

Новости

Гурзуф принял участие во Всероссийской акции «Свеча памяти»

22 июня 2016 года в Гурзуфе, на территории общеобразовательной школы им. А.С.Пушкина, было многолюдно...Гурзуф принял участие во Всероссийской акции «Свеча памяти»

15 января 2016. Цветы в Никитском

В Никитском ботаническом весна в январе - обыденное явление, но всё равно к таким январским цветам непросто15 января 2016. Цветы в Никитском

 Подписаться

ИРИСЫ в Никитском ботаническом...



Ирина Владимировна Улановская, куратор коллекции ирисов


По одной версии своему названию ирисы обязаны знаменитому целителю Гиппократу. По другой – ботанику Карлу Линнею. Как бы то ни было, есть и общее: оба назвали так этот цветок в честь античной богини Радуги (Ириды). У древних греков и римлян Ирида являлась посредницей между богами и людьми, соединяя, подобно радуге после дождя, небо и землю. Античные художники изображали богиню Ириду в образе пленительной крылатой девушки с кувшинчиком в руках. Согласно легенде, именно в нём Ирида носила воду на небо, чтобы наполнять ею облака. А сходила на землю она по радуге. Однажды радуга, прежде чем исчезнуть, рассыпалась на части. Чудесные её осколки упали на землю, и проросли очаровательными цветами – ирисами.




10 мая 2012. В этот день Ирину Владимировну Улановскую сопровождали телевизионные каналы.




Потому что выставка ирисов в Никитском ботаническом саду в самом расцвете. 




- Чем отличается нынешняя коллекция?

- Она очень удачно подобрана в цветовой и тональной гамме. И сделана в виде отдельных композиций, так, что к каждому виду можно подойти очень близко. Здесь представлен лучший американский ассортимент (премьеры - лучшие сорта американских выставок), а также 10 сортов украинского селекционера Мирошниченко. 




А вот и "виновница" нашего счастливого утра 10 мая. Зинаида Константиновна Клименко, как всегда, позвала нас успеть посмотреть на это чудо - полное цветение ирисов, вдохнуть их тонкий аромат.




В России ирис нередко называют «касатик», а в Украине – «петушок» - «пiвник». Болгары, сербы и хорваты в честь славянского громовержца Перуна называют ирис «перуника».



Brazen Beauty


Я в кипарисовом саду пряла, одна,

Следя за пряжею,– её с веретена

Вздымал и уносил полдневный бриз игривый;

А после шла к пруду, оплаканному ивой,

Ступая медленно, пока меня жасмин

Не останавливал, и ирис рядом с ним,

Волшебный ирис цвёл под лягушачьей стражей.

Мне каждый кипарис казался прялкой с пряжей,

И мирозданьем – сад, в котором боль и страсть

Даны мне, чтобы жизнь из этой пряжи прясть.

Гийом Аполлинер



Cloud Ballet




Stop the Music




Aura Light




Juan Valdez




About Town







Jurassic Park




Word Premier




Picasso Moon





Японцы поклоняются ирису как цветку, приносящему здоровье и отвагу. Недаром, утверждают они, листья ирисов похожи на острые самурайские мечи. Цветки ирисов в Японии посвящают воинам. В любой японской семье, имеющей сыновей, в традиционный праздник мальчиков 5 мая изображения ирисов красуются везде. В этот день из лепестков ириса и померанца готовится магический талисман, так называемый «майский жемчуг». Название ириса и словосочетание «воинский дух» обозначаются в японском языке одними и теми же иероглифами. По преданию, «майский жемчуг» вселяет в души юношей отвагу.



Temple Gold




Arabian Story


Ирисы

Экзотичны и в хрусталь обуты,

Ирисы гостят на книжной полке –

Женственно-изысканны, как будто

Живопись китайская на шёлке.

Затаённо-чувственны – чаруя,

Упиваясь близостью и властью,

Будто приоткрывшись в поцелуе,

Источают запах сладострастья.

Средь томов тяжёлых – многолики:

Ветрены, легки, нежны, упруги,

Как гарем персидского владыки,

Как Сафо бесстыдные подруги.

Оболочек радужных нарядность –

Дар Природы иль подарок Неба?

Мне бы вашей жизни безоглядность!

Прелесть беззастенчивую – мне бы!

Разрушают годы и обиды,

Опыта холодные теченья,

О, Богиня радуги, Ирида!

Плоть мою возьми на попеченье.

И в своей заботе неизбывной

Как цветок, люби и будь в ответе

За мои непрошенные ливни,

За моё земное многоцветье.

Ольга Альтовская



Olympic Challenge











В Европе ирис наравне с лилией служил эмблемой королевской власти. Когда армия короля франков Хлодвига из рода Меровингов, воевавшего с готами, попала в западню, он заметил, что заросли жёлтого болотного ириса простирались по реке далеко до мыса. Хлодвиг, приняв это за признак мелководья, рискнул перевести войска вброд и победил неприятеля. «Спасителя», указавшего путь, король сделал своей эмблемой.




У дороги ирис

Длинноногий ирис,

Ирис длинноногий,

У дороги вырос,

Вырос у дороги.

Радуются дети:

– Ой, смотрите, ирис.

Самый лучший ирис

У дороги вырос!

Все как сговорились:

Рвать его не будем!

Длинноногий ирис

Вышел прямо к людям.

Агния Барто



Pink Sleigh





Возьми цветную кисть,

К бумаге только

Мгновенно прикоснись

Движеньем тонким.

По влажной белизне

Прозрачной синью

Пусти волну к волне

Размытых линий.

Теперь цветок живой –

Прохладный ирис,

Воскресно-голубой

И солнца примесь.

Бутоны, лепестки,

Стеблей извивы –

Взволнованны, легки

Твои мотивы.

Ирина Бывшева




Страстью длинной, безмятежной

Занялась душа моя,

Ирис дымный, ирис нежный,

Благовония струя,

Переплыть велит все реки

На воздушных парусах,

Утонуть велит навеки

В тех вечерних небесах,

И когда предамся зною,

Голубой вечерний зной

В голубое голубою

Унесёт меня волной…

Александр Блок



High Roller


Так называемые «бородатые» ирисы имеют на нижних лепестках характерные пушистые бородки.



Futuriset




Martile Rowland




Soul Music




Night Game


Жгут раскалённые камни

Мой лихорадочный взгляд.

Дымные ирисы в пламени,

Словно сейчас улетят.

О, безысходность печали,

Знаю тебя наизусть!

В чёрное небо Италии

Чёрной душою гляжусь.

Александр Блок



Violet Tiger




High Master







Зинаида Константиновна Клименко со своей аспиранткой Ириной Владимировной Улановской.




Сорт "Полька-бабочка"


Мы не могли пройти мимо распустившихся роз...



Сорт "Феодосийская красавица"




Сорт "Майор Гагарин"




Baby Bunting




Сорт "Аджимушкай"








Художник Наталья Муравская теперь будет рисовать ирисы из Никитского ботанического сада...












Рисунок Германа Гессе


Герман Гессе

ИРИС

      Перевод С. Ошерова

      В весенние дни детства Ансельм бегал по зелёному саду. Среди других цветов у его матери был один цветок; он назывался сабельник, и Ансельм любил его больше всех. Мальчик прижимался щекой к его высоким светло-зелёным листьям, пробовал пальцами, какие у них острые концы, нюхал, втягивая воздух, его большие странные цветы и подолгу глядел в них. Внутри стояли долгие ряды жёлтых столбиков, выраставших из бледно-голубой почвы, между ними убегала светлая дорога - далеко вниз, в глубину и синеву тайная тайных цветка. И Ансельм так любил его, что, подолгу глядя внутрь, видел в тонких жёлтых тычинках то золотую ограду королевских садов, то аллею в два ряда прекрасных деревьев из сна, никогда не колышемых ветром, между которыми бежала светлая, пронизанная живыми, стеклянно-нежными жилками дорога - таинственный путь в недра. Огромен был раскрывшийся свод, тропа терялась среди золотых деревьев в бесконечной глуби немыслимой бездны, над нею царственно изгибался лиловый купол и осенял волшебно-лёгкой тенью застывшее в тихом ожидании чудо. Ансельм знал, что это - уста цветка, что за роскошью жёлтой поросли в синей бездне обитают его сердце и его думы, и что по этой красивой светлой дороге в стеклянных жилках входят и выходят его дыхание и его сны.
      А рядом с большим цветком стояли цветы поменьше, ещё не раскрывшиеся; они стояли на крепких сочных ножках в чашечках из коричневато-зелёной кожи, из которой с тихой силой вырывался наружу молодой цветок, и из окутавшего его светло-зелёного и тёмно-лилового упрямо выглядывал тонким острием наверх плотно и нежно закрученный юный фиолетовый цвет. И даже на этих юных, туго свернутых лепестках можно было разглядеть сеть жилок и тысячи разных рисунков.
      Утром, вернувшись из дому, из сна и привидевшихся во сне неведомых миров, он находил сад всегда на том же месте и всегда новый; сад ждал его, и там, где вчера из зелёной чаши выглядывало голубое острие плотно свёрнутого цветка, сегодня свисал тонкий и синий, как воздух, лепесток, подобный губе или языку, и на ощупь искал той формы сводчатого изгиба, о которой долго грезил, а ниже, где он ещё тихо боролся с зелёными пеленами, угадывалось уже возникновение тонких жёлтых ростков, светлой, пронизанной жилками дороги и бездонной, источающей аромат душевной глуби. Бывало, уже к полудню, а бывало, и к вечеру цветок распускался, осеняя голубым сводчатым шатром золотой, как во сне, лес, и первые его грёзы, думы и напевы тихо излетали вместе с дыханием из глубины зачарованной бездны.
      Приходил день, когда среди травы стояли одни синие колокольчики. Приходил день, когда весь сад начинал звучать и пахнуть по-новому, а над красноватой, пронизанной солнцем листвой мягко парила первая чайная роза цвета червонного золота. Приходил день, когда сабельник весь отцветал. Цветы уходили, ни одна дорога не вела больше вдоль золотой ограды в нежную глубь, в благоухающую тайная тайных, только странно торчали острые холодные листья. Но на кустах поспевали красные ягоды, над астрами порхали в вольной игре невиданные бабочки, красно-коричневые, с перламутровой спиной, и шуршащие стеклянистокрылые шершни.
      Ансельм беседовал с бабочками и с речными камешками, в друзьях у него были жук и ящерица, птицы рассказывали ему свои птичьи истории, папоротники показывали ему собранные под кровлей огромных листьев коричневые семена, осколки стекла, хрустальные или зелёные, ловили для него луч солнца и превращались в дворцы, сады и мерцающие сокровищницы. Когда отцветали лилии, распускались настурции, когда вянули чайные розы, темнели ягоды ежевики, всё менялось, всегда пребывало и всегда исчезало, и даже те тоскливые, странные дни, когда ветер холодно шумел в ветвях ели и по всему саду так мертвенно-тускло шуршала увядшая листва, приносили новую песенку, новое ощущение, новый рассказ, покуда все не поникало и под окном не наметало снега; но тогда на стёклах вырастали пальмовые леса, по вечернему небу летели ангелы с серебряными колокольчиками, а в сенях и на чердаке пахло сухими плодами. Никогда не гасло в этом приветливом мире дружеское доверие, и если невзначай среди черных листьев плюща вновь начинали сверкать подснежники и первые птицы высоко взлетали в обновленную синюю высь, все было так, как будто ничто никуда не исчезало. Пока однажды, всякий раз неожиданно и всякий раз как должно, из стебля сабельника не выглядывал долгожданный, всегда одинаково синеватый кончик цветка.
      Всё было прекрасно, всё желанно, везде были у Ансельма близкие друзья, но каждый год мгновение величайшего чуда и величайшей благодати приносил мальчику первый ирис. Когда-то, в самом раннем детстве, он впервые прочёл в его чашечке строку из книги чудес, его аромат и бессчётные оттенки его сквозной голубизны стали для него зовом и ключом к творению. Цветы сабельника шли с ним неразлучно сквозь все годы невинности, с каждым новым летом обновляясь и становясь богаче тайнами и трогательней. И у других цветов были уста, и другие цветы выдыхали свой аромат и свои думы и заманивали в свои медовые келейки пчёл и жуков. Но голубая лилия стала мальчику милее и важнее всех прочих цветов, стала символом и примером всего заслуживающего раздумья и удивления. Когда он заглядывал в ее чашечку и, поглощённый, мысленно шёл светлой тропою снов среди жёлтого причудливого кустарника к затенённым сумерками недрам цветка, душа его заглядывала в те врата, где явление становится загадкой, а зрение - провиденьем. И ночью ему снилась иногда эта чашечка цветка, она отворялась перед ним, небывало огромная, как ворота небесного дворца, и он въезжал в неё на конях, влетал на лебедях, и вместе с ним тихо летел, и скакал, и скользил в прекрасную бездну весь мир, влекомый чарами, - туда, где всякое ожидание должно исполниться и всякое прозрение стать истиной.
       Всякое явление на земле есть символ, и всякий символ есть открытые врата, через которые душа, если она к этому готова, может проникнуть в недра мира, где ты и я, день и ночь становятся едины. Всякому человеку попадаются то там, то тут на жизненном пути открытые врата, каждому когда-нибудь приходит мысль, что всё видимое есть символ и что за символом обитают дух и вечная жизнь. Но немногие входят в эти врата и отказываются от красивой видимости ради прозреваемой действительности недр.
      Так и чашечка ириса казалась маленькому Ансельму раскрывшимся тихим вопросом, навстречу которому устремлялась его душа, источая некое предчувствие блаженного ответа. Потом приятное многообразие предметов вновь отвлекало его играми и беседами с травой и камнями, с корнями, кустарниками, живностью - со всем, что было дружеского в его мире. Часто он глубоко погружался в созерцание самого себя, сидел, предавшись всем удивительным вещам в собственном теле, с закрытыми глазами, чувствовал, как во рту и в горле при глотании, при пении, при вдохе и выдохе возникает что-то необычное, какие-то ощущения и образы, так что и здесь в нём отзывались чувства тропы и врат, которыми душа может приникнуть к другой душе. С восхищением наблюдал он те полные значения цветные фигуры, которые часто появлялись из пурпурного сумрака, когда он закрывал глаза: синие или густо-красные пятна и полукружья, а между ними - светлые стеклянистые линии. Нередко с радостным испугом Ансельм улавливал многообразные тончайшие связи между глазом и ухом, обонянием и осязанием, на несколько мгновений, прекрасных и мимолётных, чувствовал, что звуки, шорохи, буквы подобны и родственны красному и синему цвету, либо же, нюхая траву или содранную с ветки молодую кору, ощущал, как странно близки вкус и запах, как часто они переходят друг в друга и сливаются.
      Все дети чувствуют так, но Не все с одинаковой силой и тонкостью, и у многих это проходит, словно и не бывало, ещё прежде, чем они научатся читать первые буквы. Другим людям тайна детства близка долго-долго, остаток и отзвук её они доносят до седых волос, до поздних дней усталости. Все дети, пока они ещё не покинули тайны, непременно заняты в душе единственно важным предметом: самими собой и таинственной связью между собою и миром вокруг. Ищущие и умудрённые с приходом зрелости возвращаются к этому занятию, но большинство людей очень рано навсегда забывают и покидают этот глубинный мир истинно важного и всю жизнь блуждают в пёстром лабиринте забот, желаний и целей, ни одна из которых не пребывает в глубине их "я", ни одна из которых не ведёт их обратно домой, в глубины их "я".
      В детстве Ансельма лето за летом, осень за осенью незаметно наступали и неслышно уходили, снова и снова зацветали и отцветали подснежники, фиалки, желтофиоли, лилии, барвинки и розы, всегда одинаково красивые и пышные. Он жил одной с ними жизнью, к нему обращали речь цветы и птицы, его слушали дерево и колодец, и первые написанные им буквы, первые огорчения, доставляемые друзьями, он воспринимал по-старому, вдобавок к саду, к матери, к пёстрым камешкам на клумбе.
      Но однажды пришла весна, которая звучала и пахла не так, как все прежние, и дрозд пел - но не старую свою песню, и голубой ирис расцвёл - но грёзы и сказочные существа уже не сновали в глубь и из глуби его чашечки по тропинке среди золотого частокола. Клубника исподтишка смеялась, прячась в зелёной тени, бабочки, сверкая, роились над высокими кашками, но всё было не таким, как всегда, и мальчику стало важно другое, и с матерью он часто ссорился. Он сам не знал, что это, отчего ему порой становится больно и что ему мешает. Он только видел, что мир изменился и дружеские привязанности прежних времён распались и оставили его в одиночестве.
      Так прошёл год, и ещё год, и Ансельм уже не был ребёнком, и пёстрые камешки на клумбе стали скучны, цветы немы, а жуков он теперь накалывал на булавки и совал в ящик, и душа его вступила на долгий и трудный кружный путь, и прежние радости иссякли и пересохли.
      Неистово рвался молодой человек в жизнь, которая, казалось ему, только сейчас начинается. Развеялся и растаял в памяти мир тайного, новые желания, новые дороги манили прочь. Детство ещё не покинуло его, пребывая еле уловимо в синеве взгляда и в мягкости волос, но он не любил, чтобы ему напоминали об этом, и коротко остриг волосы, а взгляду придал столько смелости и искушенности, сколько мог. Прихоть за прихотью вели его сквозь тоскливые, полные ожидания годы: он был то примерный ученик и добрый друг, то робкий отшельник, то книгочей, зарывшийся до ночи в какой-нибудь том, то необузданный и громогласный собутыльник на первых юношеских пирушках. Из родных мест ему пришлось уехать. Видел он их только изредка, когда навещал мать, - переменившийся, повзрослевший, со вкусом одетый. Он привозил с собой друзей, привозил книги - каждый раз что-нибудь другое, - и, если ему случалось идти через сад, сад был мал и молчал под его рассеянным взглядом. Никогда больше не читал он повести в пёстрых прожилках камней и листьев, никогда не видел Бога и вечности, обитающих в тайная тайных цветущего голубого ириса.
      Ансельм был школьником, был студентом, возвращался в родные места сперва в красной, потом в жёлтой шапке, с пушком на губе, потом с молодой бородкой. Он привозил книги на чужих языках, однажды привёз собаку, а в кожаной папке, что он прижимал к груди, лежали то утаённые стихи, то переписанные истины стародавней мудрости, то портреты и письма хорошеньких девушек. Он возвращался опять, побывав в чужих странах и пожив на больших кораблях в открытом море. Он возвращался опять, став молодым учёным, в чёрной шляпе и тёмных перчатках, и прежние соседи снимали перед ним шляпу и называли его "господин профессор", хотя он и не был ещё профессором. Он приехал опять, весь в чёрном, и прошёл, стройный и строгий, за медлительной повозкой, где в украшенном гробу лежала его старая мать. А потом он стал приезжать совсем редко.
      В большом городе, где Ансельм преподавал теперь студентам и слыл знаменитым учёным, он ходил, прогуливался, сидел и стоял точно так же, как все люди в мире, в изящном сюртуке и шляпе, строгий или приветливый, с горящими усердием, но иногда немного усталыми глазами - солидный господин и естествоиспытатель, каким он и хотел стать. А на душе у него было так же, как тогда, когда кончалось детство. Он вдруг почувствовал, как много лет, промелькнув, осталось у него за спиной, и сейчас стоял, странно одинокий и недовольный, посреди того мира, в который всегда стремился. Не было истинного счастья в том, что он стал профессором, не было полной радости от того, что студенты и горожане низко ему кланялись. Всё как будто увяло и покрылось пылью, счастье опять оказалось где-то далеко в будущем, а дорога туда выглядела знойной, пыльной и привычной.
      В это время Ансельм часто ходил к одному из друзей, чья сестра привлекала его. Он уже не бежал с лёгкостью за любым хорошеньким личиком, это тоже изменилось, он чувствовал, что счастье должно прийти к нему совсем особым путём и не ждёт его за каждым окошком. Сестра друга очень нравилась ему, иногда он бывал почти уверен, что по-настоящему её любит. Но она была странная девушка, каждый её шаг и каждое слово были особого цвета, особого чекана, и не всегда легко было идти с нею и попадать ей в шаг. Когда Ансельм порой расхаживал вечерами по своему одинокому жилищу, задумчиво прислушиваясь к собственным шагам в пустой комнате, он горячо спорил с самим собой из-за своей подруги. Ему хотелось бы жену помоложе, а кроме того, при такой необычности её нрава было бы трудно, живя с ней, всё подчинять своему ученому честолюбию, о котором она и слышать не хотела. К тому же она была не слишком крепкого здоровья и плохо переносила именно праздничные сборища. Больше всего она любила жить, окружив себя музыкой и цветами, с какой-нибудь книгой, ожидая в одинокой тишине, не навестит ли её кто, - а в мире пусть всё идёт своим чередом! Иногда её хрупкая чувствительность доходила до того, что всё постороннее причиняло ей боль и легко вызывало слёзы. Но потом она снова лучилась тихим, чуть уловимым сияньем одинокого счастья, и видевший это ощущал, как трудно что-либо дать этой красивой странной женщине и что-нибудь значить для неё. Часто Ансельм думал, что она его любит, но часто ему представлялось, что она никого не любит, а ласкова и приветлива со всеми, желая во всём мире только одного: чтобы её оставили в покое. Он же хотел от жизни другого, и если у него будет жена, то в доме должны царить жизнь, и шум, и радушие.
      - Ирис, - говорил он ей однажды, - милая Ирис, если бы мир был устроен по-другому! Если бы не было ничего, кроме твоего прекрасного, кроткого мира: цветов, раздумий и музыки! Тогда бы я хотел только всю жизнь просидеть рядом с тобой, слушать твои истории, вживаться в твои мысли. От одного твоего имени мне делается хорошо, Ирис - необыкновенное имя, я сам не знаю, что оно мне напоминает.
      - Но ведь ты знаешь, - сказала она, - что так называется голубой и желтый сабельник.

     - Да, - воскликнул он со сжимающимся сердцем, - это-то я знаю, и это само по себе прекрасно. Но когда я произношу твоё имя, оно всегда хочет мне напомнить ещё о чём-то, а о чём, я не знаю, чувствую только, что это связано для меня с какими-то глубокими, давними и очень важными воспоминаниями, но что тут может быть, я не знаю и не могу отыскать.
      Ирис улыбнулась ему, глядя, как он стоит перед нею и трёт ладонью лоб.
      - Со мной так бывает всякий раз, - сказала она Ансельму своим лёгким, как у птички, голоском, - когда я нюхаю цветок. Каждый раз моему сердцу кажется, что с ароматом связано вспоминание о чём-то прекрасном и драгоценном, некогда принадлежавшем мне, а потом утраченном. И с музыкой то же самое, а иногда со стихами: вдруг на мгновение что-то проблеснёт, как будто ты внезапно увидел перед собой в глубине долины утраченную родину, и тотчас же исчезает прочь и забывается. Милый Ансельм, по-моему, это и есть цель и смысл нашего пребывания на земле: мыслить и искать и вслушиваться в дальние исчезнувшие звуки, так как за ними лежит наша истинная родина.
      - Как прекрасно ты говоришь, - польстил ей Ансельм и ощутил у себя в груди какое-то почти болезненное движение, как будто скрытый там компас неуклонно направлял его к далекой цели. Но цель была совсем не та, которую он хотел бы поставить перед собой в жизни, и от этого ему было больно - да и достойно ли его впустую тратить жизнь в грёзах, ради милых сказочек?
      Между тем наступил день, когда господин Ансельм вернулся из одинокой поездки и был до того холодно и уныло встречен своим пустым обиталищем учёного, что побежал к друзьям с намерением просить руки у прекрасной Ирис.
      - Ирис, - сказал он ей, - я не хочу так жить дальше. Ты всегда была моим добрым другом, я должен всё тебе сказать. Мне нужна жена, а иначе, я чувствую, моя жизнь пуста и лишена смысла. Но кого ещё желать мне в жёны, кроме тебя, мой милый цветок? У тебя будет столько цветов, сколько их можно найти, будет самый прекрасный сад. Согласна ты пойти со мной?
      Ирис долго спокойно глядела ему в глаза, она не улыбалась и не краснела и дала ему ответ твердым голосом:
      - Ансельм, меня ничуть не удивил твой вопрос. Я люблю тебя, хотя и никогда не думала о том, чтобы стать твоей женой. Но знаешь, мой друг, ведь я предъявляю очень большие - больше, чем у всех прочих женщин, - требования к тому, чьей женой должна стать. Ты предложил мне цветы, полагая, что этого довольно. Но я могу прожить и без цветов, и даже без музыки, я в силах была бы, если бы пришлось, вынести и эти, и другие лишения. Но одного я не могу и не хочу лишаться: я не могу прожить и дня так, чтобы музыка в моём сердце не была самым главным. Если мне предстоит жить рядом с мужчиной, то его внутренняя музыка должна сливаться с моей в тончайшей гармонии, а сам он обязан желать лишь одного: чтобы его музыка звучала чисто и была созвучна с моей. Способен ты на это, мой друг? При этом твоя известность, может статься, не возрастёт еще больше, а почестей станет меньше, дома у тебя будет тихо, а морщины на лбу, которые я вижу вот уже несколько лет, разгладятся. Ах, Ансельм, дело у нас не пойдёт. Смотри, ведь ты не можешь не изучать всё новых морщин у себя на лбу и не прибавлять себе всё новых забот, а что я чувствую и что есть мое "я", ты, конечно, любишь и находишь очень милым, но для тебя это, как для большинства людей, всего только изящная игрушка. Послушай же, то, что теперь для тебя игрушка, для меня - сама жизнь, и тем же самым оно должно стать для тебя, а всё, чему ты отдаёшь труд и заботу, для меня - только игрушка, и жить ради неё, на мой взгляд, вовсе не стоит. Я никогда уже не стану другой, Ансельм, потому что я живу согласно своему внутреннему закону. Но сможешь ли стать другим ты? А ведь тебе нужно стать совсем другим, чтобы я могла быть твоей женой.
      Ансельм молчал, поражённый её волей, которую полагал слабой и детски несерьёзной. Он молчал и, не замечая, в волнении мял рукой взятый со стола цветок.
      Ирис мягко отобрала у него цветок - и это как тяжёлый упрёк поразило его в сердце - и вдруг улыбнулась ему светло и любовно, как будто бы нашла, хоть и не надеялась, путь из темноты.
      - Мне пришла мысль, - сказала она тихо и покраснела. - Ты найдешь её странной, может быть, она покажется тебе прихотью. Но это не прихоть. Согласен ты её выслушать? И согласишься ли, чтобы она решила о нас с тобой?
      Ансельм взглянул на подругу, не понимая её, на её бледном лице была тревога. Её улыбка заставила его довериться ей и сказать "да".
      - Я дам тебе задачу, - сказала Ирис, внезапно вновь став серьёзной.
      - Хорошо, это твоё право, - покорился ей друг.
      - Я говорю серьёзно, это моё последнее слово. Согласен ты принять его так, как оно вылилось у меня из души, не торгуясь и не выпрашивая скидки, даже если не сразу его поймёшь?
      Ансельм обещал ей. Тогда она встала, подала ему руку и сказала:
      - Ты часто говорил мне, что всякий раз, как произносишь моё имя, чувствуешь, будто тебе напоминают о чём-то забытом, но что было тебе важно и свято. Это знамение, Ансельм, это и влекло тебя ко мне все эти годы. И я тоже полагаю, что ты в душе потерял и позабыл нечто важное и святое, и оно должно пробудиться прежде, чем ты найдёшь счастье и достигнешь своего предназначения. Прощай, Ансельм! Я протягиваю тебе руку и прошу тебя: ступай и постарайся отыскать в памяти, о чём напоминает тебе моё имя. В день, когда ты вновь это найдёшь, я согласна стать твоей женой и уйти, куда ты захочешь, других желаний, кроме твоих, у меня не будет.
      Ансельм в замешательстве и в удручённости хотел перебить Ирис, с упрёком назвать её требованье прихотью, но её светлый взгляд напомнил ему о данном обещании, и он промолчал. Опустив глаза, он взял руку подруги, поднёс её к губам и пошел прочь.
      В течение жизни он брал на себя и решал немало задач, но такой, как эта, - странной, важной и вместе с тем обескураживающей - не было ни разу. День за днём не знал он покоя и уставал от мыслей, и каждый раз наступал миг, когда он в отчаянии и в гневе объявлял эту задачу капризом безумной женщины и старался выбросить её из головы. Но потом в самой глубине его существа что-то тихо начинало перечить ему - какая-то едва уловимая затаённая боль, осторожное, едва слышное напоминание. Этот голос в его собственном сердце говорил, что Ирис права, и требовал от Ансельма того же самого.
      Но задача была слишком трудна для учёного. Он обязан был вспомнить о чем-то давно забытом, обязан был найти единственную золотую нить в паутине канувших в прошлое лет, схватить руками и принести возлюблённой нечто сравнимое только с птичьим зовом, подхваченным ветром, радостью или грустью, налетающими, когда слушаешь музыку, нечто более тонкое, неуловимое и бесплотное, чем мысль, более нереальное, чем ночное сновидение, более расплывчатое, чем утренний туман.
      Много раз, когда он, пав духом, всё от себя отбрасывал и в досаде от всего отказывался, до него внезапно долетало как бы веяние из далёких садов, он шептал самому себе имя Ирис, многократно, тихо, словно играя, - как пробуют ваять ноту на натянутой струне. «Ирис, - шептал он, - Ирис!» - и чувствовал, как в глубине души шевелится что-то неуловимо-болезненное: так в старом заброшенном доме иногда без повода открывается дверь или скрипит ставень. Он проверял свои воспоминания, которые, как полагал прежде, носил в себе разложенными по порядку, и делал при этом удивительные и огорчающие открытия. Запас воспоминаний был у него много меньше, чем он думал. Целые годы отсутствовали и лежали пустыми, как незаполненные страницы, когда он возвращался к ним мыслью. Он обнаружил, что лишь с большим трудом может отчётливо представить себе облик матери. Он совершенно забыл, как звали девушку, которую в юности, наверно, целый год преследовал самыми пылкими домогательствами. Ему вспомнилась собака, которую в студенческие годы он купил по прихоти и которая жила у него некоторое время. Понадобилось несколько дней, чтобы в памяти всплыла её кличка.
      С болью и всё возрастающей печалью смотрел несчастный назад, на свою жизнь, почти улетучивающуюся и пустую, не принадлежащую ему больше, чужую, не имеющую к нему отношения, как нечто выученное когда-то наизусть, а теперь с трудом собираемое по бессмысленным кусочкам. Он начал писать в намерении записать год за годом важнейшее из пережитого, чтобы впредь твердо удерживать его в руках. Но где было самое важное из пережитого? Не то ли, что он стал профессором? Или когда-то был доктором, а до того школьником, потом студентом? Или что ему некогда, в давно исчезнувшие времена, нравилась месяц или два эта девушка? В ужасе поднял Ансельм глаза: так это и была жизнь? Это было всё? И он ударил себя по лбу и оглушительно рассмеялся.
      А время между тем пролетало, никогда прежде оно не летело так быстро и неумолимо. Год миновал, а ему казалось, будто он стоит на том же самом месте, что и в час, когда расстался с Ирис. Но на самом деле он с тех пор очень переменился, это видели и знали все, кроме него. Он стал одновременно старше и моложе. Для знакомых он стал почти посторонним, его находили рассеянным, капризным и странным, он прослыл одиноким чудаком: его, конечно, жаль, но он слишком засиделся в холостяках. Случалось, что он забывал о своих обязанностях и ученики напрасно ждали его. Случалось, что он в задумчивости брёл по улице вдоль домов и, задевая за карнизы, стирал с них пыль заношенным сюртуком. Многие думали, что он начал пить. Бывало и так, что посреди лекции перед студентами он останавливался, пытался поймать какую-то мысль, улыбался покоряющей детской улыбкой, какой раньше никто у него не замечал, и продолжал говорить с такой теплотой и растроганностью, что голос его многим проникал в сердце.
      Давно уже безнадежная охота за ароматами и развеянными следами далёких лет изменила весь строй его мыслей, хотя он этого и не понимал. Всё чаще и чаще ему казалось, будто за тем, что он до сих пор называл воспоминаниями, находятся другие воспоминания, как под старинной росписью на стене порой скрыто дремлют другие, ещё более старые картины, когда-то записанные. Он хотел вспомнить что-нибудь: название города, где он, путешествуя, провёл несколько дней, или день рождения друга, или ещё что-то, - но, покуда он, словно обломки, раскапывал и разгребал маленький кусочек прошедшего, ему вдруг приходило в голову нечто совершенно иное. Его внезапно овевало чем-то, как ветром в сентябрьское утро или туманом в апрельский день, он обонял некий запах, чувствовал некий вкус, испытывал смутные и хрупкие ощущения - кожей, глазами, сердцем, - и постепенно ему становилось ясно: давным-давно был день, синий и теплый, либо холодный и серый, либо ещё какой-нибудь - но непременно был, - и сущность этого дня заключена в нём, тёмным воспоминанием осталась в нём навсегда. Тот весенний или зимний день, который он так отчётливо обонял и осязал, Ансельм не мог найти в действительном своём прошлом, к тому же не было никаких имён и чисел, может быть, это было в студенческие времена, а может быть, ещё в колыбели, но запах был с ним, и он чувствовал, что в нём живо нечто, о чём он не знал и чего не мог назвать и определить. Иногда ему казалось, будто эти воспоминания простираются за пределы этой жизни вспять, в предсуществование, хотя он и посмеивался над такими вещами.
      Многое отыскал Ансельм в беспомощных блужданиях по пропастям памяти. Много такого, что трогало его и захватывало, но и такого, что пугало и внушало страх; одного лишь он не нашёл: что значило для него имя Ирис.
      Однажды он, мучаясь своим бессилием найти главное, снова посетил родные места, увидел леса и переулки, мостки и заборы, постоял в старом саду своего детства и почувствовал, как через сердце перекатываются волны, прошлое окутывало его как сон. Печальным и тихим вернулся он оттуда, сказался больным и велел отсылать всякого, кто желал его видеть.
      Но один человек всё же пришел к нему. То был его друг, которого он не видел со дня сватовства к Ирис. Он пришёл и увидел Ансельма: запущенный, сидел тот в своей безрадостной келье.
      - Вставай, - сказал ему друг, - и пойдём со мной. Ирис хочет тебя видеть.
      Ансельм вскочил.
      - Ирис? Что с ней? О, я знаю, знаю!
      - Да, - сказал друг, - пойдём со мной. Она хочет умереть, она больна уже давно.
      Они пошли к Ирис, которая лежала в кровати, лёгкая и тоненькая, как ребёнок, и её глаза, ставшие ещё больше, светло улыбались. Она подала Ансельму свою легкую и белую, совсем детскую руку, которая лежала в его руке как цветок, и лицо у неё было просветленное.
      - Ансельм, - сказала она, - ты на меня сердишься? Я задала тебе трудную задачу и вижу, что ты остаёшься ей верен. Ищи дальше и иди этой дорогой, покуда не дойдёшь до цели. Ты думал, что идёшь ради меня; но идёшь ты ради себя самого. Ты это знаешь?
      - Я смутно это чувствовал, - сказал Ансельм, - а теперь знаю. Дорога такая дальняя, Ирис, что я давно бы вернулся, но не могу найти пути назад. Я не знаю, что из меня выйдет.
      Она посмотрела в его печальные глаза и улыбнулась светло и утешительно, он склонился к её тонкой руке и плакал так долго, что рука стала мокрой от его слёз.
      - Что из тебя выйдет, - сказала она голосом, какой чудится в воспоминаниях, - что из тебя выйдет, ты не должен спрашивать. Ты много искал за свою жизнь. Ты искал почестей, и счастья, и знания, ты искал меня, твою маленькую Ирис. Но это были только хорошенькие картинки, они не могли не покинуть тебя, как мне приходится покинуть тебя сейчас. Со мной произошло то же самое. Я всегда искала, но всегда это были только милые красивые картинки, и все снова они отцветали и опадали. Теперь я не знаю больше никаких картинок, ничего не ищу, я вернулась к себе и должна сделать только один шажок, чтобы оказаться на родине. И ты придёшь туда, Ансельм, и тогда на лбу у тебя больше не будет морщин.
      Она была так бледна, что Ансельм воскликнул в отчаянии:
      - Подожди, Ирис, не уходи ещё! Оставь мне какой-нибудь знак, что я не навсегда тебя теряю!
      - Вот, возьми ирис, мой цветок, и не забывай меня. Ищи меня, ищи ирис, и ты придёшь ко мне.
      Горько плача, Ансельм взял в руки цветок, горько плача, попрощался с девушкой. Когда друг известил его, он вернулся и помог убрать её гроб цветами и опустить в землю.
      Потом его жизнь рухнула у него за спиной, ему казалось невозможным прясть дальше ту же самую нить. Он от всего отказался, оставил город и службу и затерялся без следа в мире. Его видели то там, то тут, он появился в родном городе и стоял, облокотившись о загородку старого сада, но, когда люди стали спрашивать про него и захотели о нём позаботиться, он ушёл и пропал.
      Сабельник был его любовью. Он часто наклонялся над цветком, где бы тот ни рос, а когда надолго погружал взгляд в его чашечку, ему казалось, что из голубоватых недр навстречу веют аромат и тайное прозрение прошедшего и будущего; но потом он печально шёл дальше, потому что обещанное всё не сбывалось. У него было такое чувство, словно он ждёт и прислушивается у полуоткрытой двери, за которой слышится дыхание отрадных тайн, но, едва только он начинал думать, что вот сейчас всё дастся ему и сбудется, дверь затворялась и ветер мира обдавал холодом его одиночество.
      В сновидениях с ним разговаривала мать, чьи облик и лицо он впервые за долгие годы чувствовал так близко и ясно. Также Ирис разговаривала с ним, и, когда он просыпался, ему всё ещё звучало нечто, от чего он целый день не мог оторваться мыслями. Бесприютный, всем чужой, бродил Ансельм из края в край, и спал ли он под крышей, спал ли в лесах, ел ли хлеб, ел ли ягоды, пил ли вино или пил росу с листьев - ничего этого он не замечал. Для многих он был юродивым, для многих - чародеем, многие его боялись, многие смеялись над ним, многие любили. Он научился тому, чего никогда раньше не умел: быть с детьми, участвовать в их диковинных играх, беседовать со сломанной веткой или с камешком. Лето и зима проходили мимо него, он же смотрел в чашечки цветов, в ручьи, в озера.
      - Картинки, - говорил он иногда, ни к кому не обращаясь, - все только картинки.
      Но в себе самом он чувствовал некую сущность, которая не была картинкой; ей-то он и следовал, и эта сущность в нём могла иногда говорить - то голосом Ирис, то голосом матери - и была утешением и надеждой.
      Удивительные вещи встречались ему - и его не удивляли. Так, однажды он шёл по снегу через зимнюю долину, и борода его обледенела. А среди снега стоял ирис, острый и стройный, он выпустил одинокий прекрасный цветок, и Ансельм наклонился к нему и улыбнулся, потому что теперь вспомнил и знал, о чём всегда напоминал ему ирис. Он снова вспомнил свою детскую грёзу и видел между золотых столбиков голубую дорогу в светлых прожилках, которая вела в сердце и тайная тайных цветка, и там - он знал это - обреталось то, что он искал, обреталась сущность, которая не была картинкой.
      Все снова встречали его напоминания, грёзы вели его, и он пришёл к хижине, там были дети, они напоили его молоком, и он играл с ними, они рассказывали ему истории и рассказывали, что в лесу у угольщиков случилось чудо. Там видели отворёнными ворота духов, которые отворяются раз в тысячу лет. Он слушал и кивал, представляя себе эту дивную картину, и пошёл дальше; в ивняке впереди пела птичка с редкостным, сладким голосом, как у покойной Ирис. Ансельм пошёл на голос, птичка вспорхнула и перелетела дальше, за ручей и потом в глубь бескрайних лесов.
      Когда птичка смолкла, и её не было больше ни видно, ни слышно, Ансельм остановился и огляделся вокруг. Он стоял в глубине долины, среди леса, под широкой зелёной листвой тихо текли воды, а всё остальное затихло в ожидании. Но в его груди птичка пела и пела голосом возлюбленной и посылала его дальше, пока он не остановился у замшелой стены скал, в середине которой зияла расселина, чей узкий и тесный ход вёл в недра горы.
      Перед расселиной сидел старик, он встал, увидев, что приближается Ансельм, и крикнул:
      - Назад, странник, назад! Это ворота духов. Никто из тех, кто вошёл в них, не возвращался.
      Ансельм поднял взгляд и заглянул в скальные ворота - и увидел теряющуюся в глубине горы голубую тропу, а по обе стороны её часто стояли золотые колонны, и тропа полого спускалась в недра, словно в чашечку огромного цветка.
      В его душе запела птичка, и Ансельм шагнул мимо сторожа в расселину и через чашу золотых колонн - в тайная тайных голубых недр. То была Ирис, в чьё сердце он проникал, и то был сабельник в материнском саду - в его голубую чашечку Ансельм входил лёгким шагом; и когда он молчаливо шёл навстречу золотому сумраку, всё, что он помнил и знал, сразу же пришло к нему, он чувствовал ведущую его руку, она была маленькая и влажная, любовные голоса доверительно звучали над самым его ухом, они звучали точно так же и золотые колонны блестели точно так же, как всё звенело и светилось давным-давно, в его детстве, с приходом весны.
      И вновь пришел к нему тот сон, который снился в детские годы, - что он идет в чашечку цветка и вслед за ним идёт и летит весь мир картинок, чтобы кануть в тайная тайных, которая лежит за всеми картинками.
      Тихо-тихо запел Ансельм, и его тропа тихо спускалась вниз, на родину.



Герман Гессе


Об авторе

Герман Гессе (1877-1962) – швейцарский писатель и художник немецкого происхождения. Лауреат Нобелевской премии (1946).

Сказка написана в 1917 году и посвящена первой жене писателя Марии Бернулли. Опубликована в 1918 году.

Елена Голованова, Николай Носков; lena-go@list.ru

ОТКЛИКИ

13 мая 2012

Ирина Садовская, Москва

Спасибо, дорогие наши устроители выставки и гости, за такой роскошный подарок: целая охапка цветов и стихов! Ну кто же, как не вы смогли бы описать всю эту красоту, с  такой живостью и нежностью. А  Николай Носков, отложив все свои дела, потянулся к цветам:  снялся в каком-то балетном "па", и красавицы ирисы вот-вот увлекут его в свой гарем! Нет, всё-таки цветы явно к нему неравнодушны. И  красивая Муравская, воссоединилась с букетом ирисов, и чувствуется, как не терпится ей поскорее начать их рисовать. 
Ещё очень понравилась фотка с лягушечкой. Я даже представила себе, что это Царевна-лягушка. Вот бы к ней добавить какую-нибудь птицу (совку!), кошку или ещё кого-нибудь и попробовать соорудить новую сказку. Алисе на радость!
Какое счастье, что вы  у нас есть, удачи вам  во всём,  ждём от вас новых, солнечно-крымских репортажей!


13 мая 2012

Наталья Муравская, Ялта

Спасибо за ирисовую сказку! За стихи. Удивительно красивый,яркий и познавательный репортаж. Фотографии Николая как всегда динамичны, в интересных ракурсах. Как хорошо,что рядом с нами Никитский ботанический сад и Зинаида Константиновна!
Я как художник, удивлена цветом, потрясена цветом. Здесь миллионы оттенков - тысячи сиреневого, тысячи розового и совсем необыкновенные цвета, оттенки, сочетания. Я обязательно это напишу.
Высылаю несколько своих работ(живопись и акварель), где главный герой - Ирис... 


В сумерках


Ветер с моря



Ирисы в саду


Ирисы у моря





Ирина Котлова, г. Каменск-Уральский Свердловской области


ирисы
ибисы
чибисы
мысли тяжелые выброси
крылья расправь 
и лети
цвети
счастья  в пути!

Наталья Иванова, г. Верхняя Пышма Свердловской области

Я - фанатка Крыма!
Здравствуйте! Вот откроешь утром компьютер - и увидишь ТАКОЕ! Прикольно и приятно очень. Цветы ирисы красивые. 
Стоят у меня сейчас как заставка на рабочем столе компьютера. А у нас на Урале погода балует ливнями, особенно, как идти домой - так ливень. Утром 10 градусов, днём - 20. Но на следующей неделе снова обещают 13-15. 
Иногда достаю свои фото из Крыма, их у меня много - несколько дисков.  Как начинаю смотреть, ух, сколько времени уходит! Всё пыталась выбрать самые-самые, не очень-то и получается. Почти каждое фото рассказывает про определённый отрезок времени - очень дорогой. Сразу вспоминается, когда, что и как оно было? Я тут опять начала про Крым свои впечатления записывать, ох, и затянулся рассказ! Не могу остановиться. Фанатка, что ту скажешь? Крым и его люди - в моей душе навсегда. Если увидите наших общих знакомых, так им и передайте, пожалуйста. Пусть просто знают.

14 мая 2012

Ярослав Клочник, Львов

Крууто!!!!
 

Валентина Микитюк

Спасибо! Чудо чудное!

Вадим Алтухов, Иркутск

А у нас в Иркутске ирисы только-только проклюнуюлись...

Ирина Шумилова (Побоченко), Ярославль

Спасибо, чудесные цветы. Сделала заставку на рабочий стол!

Галина Балуева, Санкт-Петербург

Ирисы - самые любимые мои цветы!

Лариса Бурыкина, Иваново

Какая красота!

Татьяна Халяпина, Екатеринбург

Шикарно! Я сегодня тоже первые цветочки срезала - незабудки...

Ольга Рудомётова, Одесса

Очень красиво!

Елена Батина, Симферополь

Красиво очень! Я в этот раз опять не попала на весенние цветы! Но посмотрела фотки, как будто там и была. Здорово!

Вы за сайт взялись, молодцы!  И посетителей много.
Может, и мы соберёмся на выходные в Сад. Хочется очень.


15 мая 2012

Лариса Хлебцева, Верхняя Пышма

Сайт посмотрела, на цветы полюбовалась, мысленно передала привет всем знакомым,коих обнаружила.

Максим Баранов, Екатеринбург

Очень красиво!

Михаил Корабельников, Екатеринбург

Привет!!!!!!!!!!!!!!!!! Не надо меня Крымом дразнить:-(. У нас тут губера убрали, так что веселье начинается:-)

Анаит Аветисян, Одесса

Посмотрела сайт, увидела знакомые лица - Зинаиду Константиновну, Алиску, так приятно. А на канале 1+1 художница Наталья Муравская тоже выступила с речью о Никитском парке, о выставке цветов, об ирисах.

Ольга Никулина, Оха (Нефтегорск Самарской области)

Хочу и чтобы пахли, и чтобы было очень очень красиво...

Марина Трубина, Екатеринбург

В детстве я жила в Керчи. В нашем дворе, прямо под балконом, баба Рая высаживала целые клумбы с ирисом, львиным зевом, а мальвы росли сами. Мы из мальв делали куколок, накалывая "головку "из бутона на спичку, в платьицем был сам распустившийся цветок.
Я вообще все цветы люблю, они все красивые. И в Никитском саду ирисы - замечательные. А у нас зацвела сирень и черёмуха, такой аромат!!! Но погода неровная: день - жара, день - холод...

20 мая 2012

Галина Логвинова, Благовещенск

Посмотрела фоторепортаж, восхищена не только ирисами, но и тем, сколько же труда надо вложить, чтобы собрать материал, и какой!
Большое спасибо за праздник души.



 

 
идет загрузка...

Напишите нам

Ваше имя*
Ваш E-mail
Текст сообщения

Внимание! Все сообщения проходят предварительную модерацию.

Ваша оценка
Статистика: с 1.03.2010 г.
Евпатория
Алушта
Симферополь
Керчь
Саки
Ялта
Севастополь
Черноморское
Раздольное
Феодосия
Судак
Гурзуф