Крымский полуостров
Наши книги "Наш Гурзуф" Домик в горах Современники Наши друзья и гости Никитский Сад АРТЕК Наш САД СКЭНАР. Журнал для Вас

Новости

Гурзуф принял участие во Всероссийской акции «Свеча памяти»

22 июня 2016 года в Гурзуфе, на территории общеобразовательной школы им. А.С.Пушкина, было многолюдно...Гурзуф принял участие во Всероссийской акции «Свеча памяти»

15 января 2016. Цветы в Никитском

В Никитском ботаническом весна в январе - обыденное явление, но всё равно к таким январским цветам непросто15 января 2016. Цветы в Никитском

 Подписаться

Рассказы Елены Головановой

(ждут своего художника)

- Когда цветут каштаны

- В ожидании праздника

- Этот Новый год

- Горячие пирожки


КОГДА ЦВЕТУТ КАШТАНЫ


Нас – пятеро: я, Юля, Ирина, Элла и Бурмистрова.  Пятёрка  лучших студенток  мединститута  делегирована на конференцию в Киев. Недельную поездку оплачивает Университет. Я первый раз лечу в самолёте. Ничуточку не страшно! В иллюминатор видны причудливые облака. Вся прошлая жизнь осталась где-то там, вдалеке, в пенной дымке. И мой жених – тоже. И жених Эллы. А Ирин будет ждать её в Харькове, куда она намерена с конференции сбежать. Всё-таки от Киева Харьков значительно ближе, чем от Свердловска.
У Юли, самой смешливой и кокетливой, жениха пока нет. Она то и дело достаёт из сумочки духи в изящном флакончике и наносит их на чёлку, ушки и розовые локотки. Чёлка и локотки – это для меня ноу-хау, и я приглядываюсь с любопытством. Она подмигивает, и душит места под коленками. Мы смеёмся. Нам хочется радоваться и хочется, чтобы наши ожидания чудес от весеннего Киева полностью себя оправдали.
Одна Бурмистрова мрачно жуёт леденец и рассматривает нас как кроликов в зоопарке.
Мы  расселяемся  в общежитии. Двухместные аккуратные комнатки. Окна на улицу с каштанами, но они ещё не цветут. Мы с Юлей едва успеваем пройтись по коридору со своими чемоданами и прикрыть дверь, как в неё тут же стучат:
– Девчата, до вас хлопцы гарные пришли. Откройте.
Мы переглядываемся, перемигиваемся, и Юля нарочито строгим голосом отвечает:
– Что-то гарных мы ещё не наблюдали!
Дверь открывается и ушастая, смешливая мордочка заглядывает внутрь. Парнишка  явно первокурсник, а мы – уже на четвёртом. Мы – взрослые дамы. И ровно через месяц у меня назначена свадьба.
Но вслед за ним в комнату входят ещё двое юношей. Они оба  рослые, симпатичные, весёлые. Особенно хорош собой тот, что в клетчатой рубашке. Просто красавчик! Но и они тоже внимательно нас разглядывают, предлагают свои услуги в качестве гидов по Киеву и тут же приглашают на ужин.
– А где будем ужинать? В каком ресторане? – спрашивает Юля, проводя пуховкой по нежной щёчке и кокетливо улыбаясь. Она своё решение уже приняла.
А я категорически отказываюсь. Мне хочется самой посмотреть Киев, вдохнуть его аромат, пройти по Крещатику…
Пока я не хочу ни комментариев, ни провожатых.
Маленькая пикировка, и они уходят. Газовый шарфик Юли переливается всеми цветами радуги. Она весело машет мне рукой и шлёт воздушный поцелуй.
Апрель… Влажно. Пахнет свежими листьями. Пахнет чужим, уже проснувшимся от зимней спячки, городом. «Перукарня», «Взуття», «Тканини», «Майстерня» («Парикмахерская», «Обувь», «Ткани», «Мастерская»)… Слова на вывесках завораживают. Все одеты так ярко и свободно, что мой рыжий плащ  и белая   «паутинка» на голове  кажутся мне будничными и неуместными. Но это не огорчает. Город-праздник, город-загадка, город-магнит. Я так мечтала побывать здесь! Я выдержала столько скандалов со своим,  всегда таким смирным, женихом! «Ты забудешь меня там», – канючил он все вечера, и поездка становилось ещё желанней.
Я захожу на выставку картин, гуляю по аллеям, покупаю пару журналов на украинском, таком певучем и таком притягательном для меня языке, сажусь на скамеечку около общежития.
– Не помешаю? – высокий молодой человек остановился напротив.
Пожимаю плечом. Уже зябко. Мне всё равно пора уходить.
– Нет, пожалуйста, – и я вспрыгиваю со скамейки.
– А Вы – тоже из нашей общаги? Я Вас не видел никогда, – он говорит так робко, что я позволяю себе улыбнуться.  
– Меня зовут  Андрей, – всё так же торопливо продолжает  он и подхватывает мой пакет с батоном и кефиром – на ужин.  – Можно, я помогу Вам донести?
Мне смешно, он – явно мой ровесник, и здорово напоминает  одного мальчика с соседнего двора. Такой же мягкий, прилипчивый  и нелепый. Только покрепче и посолидней на вид.
Когда мы уже подходим к двери, нас настигает Юля. Но кавалеров у неё уже не три, а всего один. И, к моему изумлению, не тот, не Красавчик. Другой. У этого – крупное лицо и большие глаза, нос картошкой, пухлые губы и подбородок с ямочкой. На нём стильный костюм, в руках – элегантный мужской зонт, из кармашка торчит платочек. Денди.
– Это – Андрюшенька, – напевно представляет мне кавалера Юля. – Он такой лапочка, такой зайчик, так вкусно меня накормил! – Она хохочет и прижимается к нему, и тут же отскакивает, и снова льнёт.
Почти двухметровый «Зайчик» стоит смиренно и смотрит завороженно. Я даже не сразу понимаю, что оба Андрея знакомы между собой. Они отходят в сторонку, о чём-то шепчутся, и, вернувшись, предлагают сыграть в карты. В соседней практически комнате, у своих друзей.
Спать не хочется совершенно. А карты – карты это азарт, шулерство, мастерство. Играть в карты я обожаю. И мы соглашаемся, выпросив для себя 5 минуточек:
– Ну, пожалуйста, мальчики, ну нам же надо приодеться! Не можем ведь мы ходить весь день  в одном и том же! – игривая Юля окончательно вводит в ступор Андрюшеньку-Зайчика, и «мой» долговязый Андрей едва оттаскивает его в коридор.
– Ну, расскажи, кто он? Чей? – спрашивает она, лихорадочно меняя светлые колготки на тёмные в «ёлочку».
– Как это – чей? – вопрос ставит меня в тупик.
– Ну, кто у него родители? Чем занимаются?
Я всё ещё в недоумении.
– Ну, как же?! Он хоть перспективен или…? Вот мой Андрюшенька – он молодец, у него папочка – редактор «Вечернего Киева», представляешь? У них квартира в самом центре, служебная «Волга» и всё такое. А вот тот Красавчик (оказывается, она тоже заметила!) – жаль, из простых. Откуда-то из села. Хотя «клетка» ему идёт.
Юля деловито оглядывает себя в зеркало. Я не знаю, в чём ходят студентки в киевском общежитии играть в карты, но чёрного маленького платьица у меня всё равно нет. Да оно мне и не пошло бы. А вот на Юле сидит как влитое! Она опять достаёт духи, крем, блеск для губ, тени для век, лак для волос…
 А я гляжу на все эти манипуляции с разноцветными баночками  как заворожённая. Прямо как Зайчик-Андрюшенька. Для меня косметика – не искусство и не ритуал, и сегодня я впервые об этом жалею.
Она, наконец, замечает, что я так и не переоделась. – Что, джинсы? – Юля теряет дар речи. – Да ты представляешь, как мы вместе смотреться будем? Ну-ка, что там есть в твоём гардеробе?
Ничего подходящего под её черное платье в моём чемоданчике нет, и Юля, вздохнув, достаёт из целлофанового пакета чёрный блузон в ярко-красных маках и зелени.
– На, к твоей красной юбке в самый раз. А мне вот цыганский стиль ну никак не идёт! Зачем купила – не понимаю. Ни разу не одевала…
Я отказаться не в силах. Примеряю, и тут же слышу:
– Вы – Кармен?
Юля хохочет. Долговязый Андрей стоит в дверях и смотрит на меня взглядом Андрюшеньки-Зайчика. Это придаёт уверенности (а рядом с Юлей уверенность в своих женских чарах у меня куда-то моментально испаряется), и я встряхиваю головой в кудрях, чтобы раскачать длинные, ярко-красные серёжки. Образ создан. Сегодня я –  Кармен.
Мы азартно и весело играем в карты. Нас то ли шесть, то ли семь человек, и кроме меня с Юлей девушек в комнате нет. Но вот дверь распахивается без стука, и низенькая, пухленькая, светло-русая девушка обращается к Андрею:
– Ты что же это пропал? Кушать подано, идите жрать!
И это «жрать», и сам тон  так не подходят к нему, что я с сожалением смотрю на то, как Андрей пробирается сквозь наши коленки. Почему-то становится так его жаль…
Но в это же время в комнату заглядывает …  
«О, Василь, привет, заходи!» – заглядывает Василь. Волнистые чёрные волосы, влажные после дождя, пронзительные глаза, чётко-очерченные губы.
– Ты – Кармен? – обращается он ко мне. И Юля ревниво пытается обратить внимание на себя: – Кармен-Кармен, а я – её подружка!  
Василь проходит в комнату, все расступаются почему-то, и он садится рядом со мной.
– Да ты осёл, что ли? Чё застыл? – мы оборачиваемся и видим, что Андрей так и стоит посреди двери. Он смотрит прямо  на нас с Василем и рта не может раскрыть.
– Сдавайте, ребята, – Василь присоединяется к нам, и мы на пару жульничаем с ним весь вечер, подыгрывая друг другу. И вернувшийся с ужина Андрей уже ничего не может поделать: от нас обоих искрит.
– И зачем я надела чёрное от Шанель? – спросит уже поздней ночью Юля, перед тем, как потушить свет. – А тебе идёт быть цыганкой!
Но я почти не слышу её. Василь. Какое красивое имя! Разве можно сравнить его с нашим Васей?
Но  утро начинается с других имён. С Андреев. Они оба ждут под дверями. «Мой» Долговязый и Андрюшенька-Зайчик. На Зайчике новый костюм, ещё более элегантный и нарядный. Галстук. Дипломат.
– Юля, я хочу пригласить тебя вечером к себе на вечеринку. Соберутся мои лучшие друзья. Да, дома. Родители? Будут … –- по поводу родителей в его голосе явно сквозит разочарование. А вот Юля, наоборот, воодушевляется: «Андрюшенька, лапочка, зайчик, мне так хочется узнать, на кого ты похож! Как хорошо, что они будут дома! – и словно ненароком она касается своей белой ручкой его плеча, прижимается, смеётся, и он – сам не свой от счастья: Она согласилась!
«Мой» Андрей мрачен.
«Я только хотел Вам сказать, что этот ужин – он ведь на самом деле ничего не значит…».
Я тупо смотрю на него. Ах, да, русоволосая пампушка в белых брюках! «Идите жрать!».
– Конечно, конечно, но мне пора! – и я убегаю. У меня сегодня – доклад. Я буду рассказывать о новых направлениях в клеточной биологии, а  смотреть –   на Василя. Потому что он будет сидеть в зале. В первом ряду. Кивать мне, улыбаться, и доставать карты из кармана: – Мол, сыграем потом?
Потом мы идём с ним по Киеву. Он заводит меня в кафе «Попугайчик». Только такое мне и могло бы понравиться! В нём полумрак, не смотря на то, что на улице – день. Потолки красные, стены – жёлтые, полы – синие. Всё в дыму, все курят и пьют кофе. Я тоже курю и тоже глотаю восхитительный ароматный напиток. Василь не курит. Он долго-долго смотрит на меня и спрашивает: – Ты не хочешь отменить сегодня карты? Я приглашаю тебя на дискотеку.
Карты?! – какая  чушь! Дискотека – это именно то, что надо. Я очень хочу с ним танцевать! Нет, я даже представить себе не могу, до какой степени хочу этого!
Из кафе мы выходим, взявшись за руки. Солнышко то прячется, то появляется из-за туч. Мы жмуримся, кружимся, целуемся. Прямо под каштанами. И мне удивительно, что они всё ещё не цветут, ведь рядом – Василь!
В общежитии всё та же, ставшая привычной, картина – Долговязый Андрей стоит, понурившись, у двери. Я иду одна. Мы договорились с Василем встретиться ровно в 18-30 у входа. Дискотека начинается в 19-30, идти – ровно 5 минут, но он почему-то назначает свидание на час раньше, и я, конечно, согласна. Трудно только как-то дожить эти три часа до новой встречи.
– Вот, это Вам – Андрей протягивает мне пакетик с ирисками. – Это очень вкусные, наши конфеты, Вы не пробовали?
– Что? Ах, нет, спасибо, – хватаю ириски и захлопываю дверь перед самым его носом. Мне надо побыть одной, поперебирать в памяти нашу с Василем прогулку. Тем более, что Оли в комнате уже нет. Она же на вечеринке. Андрюшенька-Зайчик уже увёз её туда на папиной «Волге».
Тук-тук. – Я зайду? – слава Богу, голос не Долговязого. Но не многим лучше. Это Бурмистрова.
Туго стянутые в «конский» хвост  рыжые волосы. Рыжая кожа, рыжие веснушки, и даже губы – морковного цвета. Нет-нет, не помада! Именно – сами губы. Она стоит в мужских брюках и мужской рубашке. Без всякого намёка на талию. На женственность. На симпатичность. Взгляд угрюм и даже злобен:
– Я хотела предупредить, что Элла Смирнова ведёт себя возмутительно.
Элла Смирнова целовалась вчера вечером в коридоре общежития со студентом стоматологического факультета. А чего хотела бы эта Бурмистрова?! Жених Эллы – он такой маленький, щупленький, волосатенький. И старше её почти на 20 лет. Он точно никогда не сдавал кросс и понятия не имеет, что такое биатлон. А этот Элкин пан-Спортсмен – косая сажень в плечах, затылок бритый, руки – как грабли. Её и не видно было из-за него, как только Бурмистрова углядела? Ведь одни щёлочки вместо глаз, а поди ж ты…
– И Ирина Волокеева тоже нарушила дисциплину. Она покинула Киев.
Покинула… Да она стремглав умчалась из Киева в Харьков в первый же день, только её и видели! Что делать, если именно там  служит её любимый Петя?  
– Мне бы и тебя хотелось предупредить: нас послали сюда представлять мединститут, а не мальчиками заниматься!
При слове «мальчики» на лице Бурмистровой  проступает брезгливость. Однако, я с изумлением замечаю её  на дискотеке спустя несколько часов. Она стоит в углу и жуёт бутерброд с колбасой. Впрочем, я замечаю всё, не только Бурмистрову. Потому что сижу на подиуме,  рядом с Василем. Это ещё один сюрприз: он не предупредил, что работает ди-джеем. В наушниках, из-под которых выбиваются непокорные волосы, в чёрной кожаной курточке, весь в отблесках иллюминации… Василь говорит,  а весь зал подхватывает, ликует, кричит. Он – в самом-самом центре внимания, а я – рядом  с ним, он выбрал меня.
Их было много – девчонок, которые захотели взглянуть, с кем это он пришёл на дискотеку? Они проходили мимо с деланно скучающим  или равнодушным выражением лица, но глазки косили именно в мою сторону. И шаг задерживали, и о чём-то шептались. Но Василь тоже видел всё. И просто обнимал в такие моменты меня за плечи. Ах, как это их задевало! Они убегали и возвращались, но какое нам было до этого дело?
Уже в конце вечера Василь попросил его подменить, и мы, наконец, могли танцевать, не отрываясь друг от друга, не отводя глаз. Потому что «подменяльщик» ставил исключительно медленные мелодии…
Утром выяснилось, что «девочки с Урала» внесли в жизнь общежития серьёзный переполох. Потому что Спорстмен Эллы тоже оказался из активистов – комсорг, отличник, председатель ДНД. И по нему тосковало немало девичьих сердец. А уж наша Юля…
С Юлей мы увиделись только утром. Она хоть и старалась казаться беззаботной, но всё же нервничала. Бегала из угла в угол, то и дело смотрелась в зеркало, выглядывала в окно, выходила в коридор.
– Ты ждёшь кого-то? И где Андрюшенька-Зайчик? Что-то его сегодня не видно.
Наверное, она закуривала уже пятую подряд сигаретку. Окна были раскрыты настежь, но сигаретный дым всё равно так плотно висел в воздухе, что Юлю я видела словно в тумане.
– Да что мне до этого Зайчика?! – она была готова сорваться на крик. – Ты не представляешь, с кем я вчера у него познакомилась! Дима Украинцев, будущий дипломат, а папа у него – министр торговли! Ты бы видела его ботинки! Они одни тянут на 3 зарплаты!
На Юлю жалко было смотреть.
– Да где же он, ведь обещал утром приехать! Отвезти по магазинам! Мы с ним вчера от Андрюши сбежали, представляешь? На глазах у всех! А тот ведь меня уже и родителям своим представил. Почти как невесту. Умора! «Знакомьтесь: это Юля, самая лучшая для меня девушка на свете». А я – в бега.
Громкий стук в дверь. Раздражённые голоса. Подпрыгнувшая на кровати от неожиданности Юлька. Насколько я поняла, эти двое столкнулись здесь. И более контрастную картинку было трудно представить. На Андрее просто лица не было. Густой румянец бесследно исчез с его круглых и покрытых персиковым пушком щёк. Глаза покрасневшие, воспалённые, руки дрожат. И даже костюм выглядит каким-то помятым, уставшим и выжатым. Как и хозяин. Он был просто в отчаянном положении и не пытался этого скрыть. А рядом стоял Победитель. Невысокого роста, с едва проглядывающей пока плешивинкой, щуплый, в очках с немыслимо-дорогой и сияющей золотом оправе.
– Ой, Димусечка, ты пришёл, как я рада видеть тебя! – Юля вспорхнула с кровати блестящей бабочкой и, обогнув застывшего истуканом Андрея, припала к худышке Украинцеву. Дима даже позы не поменял, только довольная улыбка блуждала по лицу.
– Надеюсь, теперь у тебя больше нет вопросов? И мы считаем проблему исчерпанной? – это он обратился к Андрею.
Мы и глазом моргнуть не успели, как Димусечка уже сползал по стенке.
– Ты, ты… Как  ты  могла?! – Юле только и оставалось, что пятиться к окну. Андрей шёл на неё грозой, потрясая кулаками и выпучив глаза.
– Немедленно прекратите это безобразие! – Бурмистрова была тут как тут. – Мне придётся обо всём доложить декану. Вы слышите, я обращусь в деканат! Вас выгонят из мединститута!
Даже Андрей застыл в недоумении. До него не сразу дошло, что обращалась она не к ним, а к нам с Юлей.
– Послушай-ка, ты, быстренько-быстренько взяла свои раскорявые ручонки в кривые ножки и побежала отсюда! – Юлька сама на себя была непохожа. Ничего не осталось от Королевны: ни царственной осанки, ни медового голоса. Она даже забывала дуть нижней губкой на свою мелированную чёлочку – неуловимо трогательный жест, беспроигрышно действующий на мужчин.
В результате ретировались и Андрей, и Бурмистрова. Но с букетиком фиалок пришёл Василь: – Это тебе. Просто каштаны ещё не цветут. А я побежал. На занятия. Найдёмся вечером.
И он исчезает, а я начинаю считать дни и часы до нашего отъезда. Ведь их остаётся так мало! Сидеть в комнате и ждать вечера просто немыслимо. Мне кажется, что стрелки часов просто стоят на месте. Одиночество невыносимо. А Юля с Димусечкой уже укатили куда-то на его авто. Да, именно так, у него есть свой автомобиль.
– Ой, Димусечка, а какого она цвета, твоя машинка? Синенькая? Ну, это же мой любимый цвет! Подожди, Зайчик, немножко, я сейчас только что-нибудь синее на себя одену… Чтобы гармонировать, ладно? – и снова белая ручка скользит по мужскому плечу. Где-то я уже видела эту картинку? Ах, да!
Я не удивляюсь, когда вижу на скамейке у общежития Долговязого Андрея.
– Я не пошёл на пары, потому что я жду Вас.
Я сажусь рядом. Покурить. Андрей не курит, но мужественно терпит дымок от сигареты, который почему-то клубится именно вокруг его лица. Хотя мы сидим далеко друг от друга. Знал бы он, как немыслимо далеко…
– Знаете, я так хочу показать Вам свой Киев. Тот, который я знаю и люблю. Вы когда-нибудь катались на фуникулёре?
Но и на фуникулёре, и в Лавре, и на Крещатике я  думаю исключительно о Василе. Ну почему Андрей решился на прогул, а он – нет? Да, конечно, он хочет быть хирургом, он выдержал жёсткий  конкурс, он ходит по вечерам на занятия к какому-то медицинскому светилу. И тот даже внешностью его занимается, что-то подправляет, как-то ставит руку. Словно он музыкант. А   по мне – так всё у Василя идеально –  и голос, и жесты, и походка. Он полночи читал мне стихи. На украинском, конечно. Но перевода не требовалось. Всё отражалось в его глазах, и я тонула, тонула в них…
– Я совсем, даже на чуть-чуть, Вам неинтересен? – голос у Андрея дрожит, и выглядит он беспомощно  и нелепо. Руки разведены в стороны, стоит прямо передо мной и, кажется, не намерен сдвинуться ни на шаг. Обойти невозможно: тропинка слишком узкая, мы, наверное, не один час гуляем уже по этому парку. Но солнце всё ещё высоко, и это значит, что до нашей встречи с Василем –  целая вечность.
– А я мороженого хочу, – и он тут же растворяется в пространстве, чтобы через пару минут вернуться с двумя пломбирами. Он счастлив: я о чём-то его попросила. Точь-в-точь,  как  тот мой мальчик с соседнего двора. Такой же преданный и такой же ненужный верный рыцарь.
Когда я возвращаюсь в общежитие, около нашей комнаты стоит зарёванная Элла. Стоило спросить: «Что-то случилось?» – как водопад из её синих и невероятно красивых глаз хлынул ещё сильнее. Усаживаю на кровать и даю стакан газировки. Солёные слёзы смешиваются со сладкой водой, но она ничего не замечает, только пьёт, всхлипывает и икает.
«Мне кажется, что я С-а-а-шу люблю!», – протягивает она и вовсе заходится в рыданиях. Саша – это, видимо, пан-Спортсмен, потому что её будущего мужа зовут Володя. А  других знакомых мужчин у Элки  и не было: она поступила в Университет сразу после школы, и уже на первом курсе Володя её не только заприметил, но и «обручил». Простенькое колечко она носит на руке уже четвёртый год. И наши свадьбы назначены почти на одно время, с разницей в неделю.
Свадьбы? Тут меня тоже словно ударяет током. Я и думать забыла о том, что являюсь чьей-то невестой. Да что там – чьей-то! Мы знакомы три года, у нас чинные и ровные отношения, много общего. Много ли?
Мои невесёлые размышления прерывает Бурмистрова:
– Так я и знала, что этим всё кончится! – она крепко стоит на своих полненьких и коротких ножках, руки – в боки, голова – то ли наклонена, то ли набычена. Набычена прямо на нас. На ней всё те же джинсы и та же серая мужская рубашка.
– Я могу дать вам только один совет. Последний. Надо улетать отсюда завтра же. Всем! А Волокеевой телеграмму дадим, чтобы из Харькова домой добиралась. Вечером приду, и мы всё обсудим.
Мы ничего не обсуждали ни этим вечером, ни следующим. И телеграммы никому не давали. Зато это сделала Бурмистрова. Телеграмм  было две. Одна – жениху Эллы, а вторая – уже моему. Сообщения впечатляли своей краткостью: «Ваши невесты нашли себе других женихов. Примите меры. Бурмистрова».
Но мы об этом тогда ничего не знали. И женихи наши в Киев, метая громы и молнии, не прилетели. А следовало бы. Потому что свои билеты обратно мы сдали. И обменяли их на другую дату. Неделей позднее. Наверное, мы сделали это потому, что уехать из Киева, так и не увидев цветущих каштанов, было просто немыслимо…
Мы с Василем были практически неразлучны. Однажды вечером он высыпал передо мной огромный ворох своих фотографий: – Давай выберем вместе. Я хочу, чтобы ты увезла меня с собой.
Разлука стояла под дверями, а мы ползали по полу и рассматривали чёрно-белые снимки: Василь в лесу. В мединституте. У анатомички. На мотоцикле. На море. Василь с родителями. С друзьями. Со мной и в наушниках на дискотеке. И, наконец, он же – у цветущих каштанов. Я выложила все женские безделушки из своего вишнёвого дипломата (подарок жениха), чтобы не помять эти фото. Их было столько, что мы еле этот дипломат  застегнули.
Но на один вечер меня всё же выкрали. Выкрал Андрей. Нет, не тот, не Долговязый, а «Андрюшенька-Зайчик». Роман Юли с Украинцевым развивался стремительно, а он всё никак не мог смириться с потерей:
– Мне просто очень нужно с тобой поговорить.
И мы говорили почти всю ночь. Бродили по городу, не разбирая дороги, сидели и курили на многочисленных лавочках, Андрей даже потягивал коньячок из маленькой карманной фляжки. А я отказалась. Мне надо было со светлой головой попытаться  ответить на его вопросы:
– Нет, ты скажи, скажи, почему? Только оттого, что мой папа – всего лишь редактор, а Димкин отец – уже министр? Она что, променяла меня только из-за этого? А Димка – он ведь мой друг. Друг, понимаешь, а не приятель и не товарищ. И я ему ещё накануне сказал, что встретил свою Мечту. Я жениться на ней хотел, я и колечко уже купил. Из белого золота. Она говорила, что белое золото ей нравится больше.
Он плакал и пил коньяк, пил коньяк и смеялся. Он был такой разный, такой добрый, простодушный и такой хороший, этот Андрюша. И, мне кажется, я смогла ему помочь. Потому что, когда мы уже повернули назад, он вдруг перепрыгнул через газонное ограждение и нарвал мне целую охапку тюльпанов. Нас тут же взяли с поличным, отвели в участок, заставили заполнять анкеты, пригрозили отчислением из мединститутов. Но милиционеры были настроены агрессивно лишь до тех пор, пока не  узнали, что папа Андрея – редактор «Вечернего Киева». И  тут же нас отпустили. И даже разрешили забрать тюльпаны с собой.
Я принесла их к нам в комнату. Юля сидела у окна, закусив губу. Без косметики и без взбитых в воздушный шар волос она казалась совсем ручной. Не опасной. Трогательной.
– Это что, Василь тебе подарил? А мне вот Димуся «бай-бай» ручкой сделал. Сказал, что любовь на расстоянии – только для дураков и романтиков. А он – не из этой категории. И своё драгоценное время на звонки и письма тратить не станет.
Так что Юлю провожать было некому. И она едва дотащила до автобуса свои многочисленные сумки. Киевские магазины – это было лучшее её впечатление. И ни о чём больше она говорить не хотела. Элла тоже оказалась без провожатого: пан-Спортсмен ещё и ночами дежурил в детском садике. Подмениться не мог. И она тоскливо рассматривала своё отражение в автобусном стекле. Отражение молча плакало.
Василь тоже решил в аэропорт не ехать:
– Не хочу видеть, как твой силуэт всё уменьшается и пропадает в пространстве. Не сердись. Мы ведь скоро встретимся, так?
Зато Долговязому на силуэт было плевать. Он бежал за нами, бежал за автобусом, но, не догнав,  приехал в аэропорт на такси. Он походил на ненормального. И ещё пару лет писал мне письма о любви. А, может, и дольше. Но я переехала, сменила адрес и, конечно, не сообщила ему об этом...
Итак, прощай, Киев?
Однако, несмотря на всё своё отчаяние,  мы всё же  обратили внимание на Бурмистрову. Она подчернила рыжие ресницы и брови. Запудрила веснушки. Закрасила морковные губы вишнёвой помадой. Распустила свой хост, и волосы тяжёлой волной упали на плечи. Лишь джинсы с рубашкой остались неизменными. Но они смотрелись совсем иначе в ансамбле с ярко-праздничным, украшенным вышивкой, украинским жилетом.
И она была не одна. Её провожал такой же рослый и плотный молодой человек. Он нёс её чемоданчик и поддерживал под локоток. А пока мы ожидали регистрацию, притащил откуда-то бутерброды с колбасой – на всю нашу компанию.
А мы-то думали, что Бурмистрова не уезжает, потому что нас караулит! Как бы не так!
… Наши свадьбы состоялись: и я, и Элла – обе мы вышли замуж за своих свердловских женихов. И обе потом развелись. Но ещё долго-долго я вспоминала весенний Киев и сожалела о том, что все мы  так и не увидели цветущих каштанов.
Впрочем, нет. Не все. Бурмистрова увидела.
Она уже через неделю улетела обратно.
А через три месяца вышла там замуж.
В деканате долго изумлялись, какими легкомысленными бывают нынче студентки. Ведь мединститут ради замужества ей пришлось бросить.

В ОЖИДАНИИ ПРАЗДНИКА


На прилавке магазина сверкали стеклянные игрушки. Пушистая искусственная ёлочка, украшенная дождём и серпантином, подмигивала разноцветными лампочками. Под ней, улыбаясь, стоял щедро нарумяненный Дед Мороз, а рядом – чуть выше и стройней его – Снегурочка в белом платьице.

Девочке мешали смотреть на эти чудеса. Её отталкивали, оттирали, недовольно шипели:

– Ну что стоять-то по часу? Отойди!

К её приходам уже привыкла немолодая, но бойкая ещё продавщица. Разговаривать с девчонкой ей было некогда, но больно уж большие, необычные были у неё глаза, и изредка она, улыбаясь, кивала ей, как старой знакомой.

Магазин «Культтовары» находился на середине пути девочки от школы до дома. Неудивительно, что она заходила сюда каждый день с тех пор, как открылся «Елочный базар». Игрушек и дома было не­мало. Стеклянные шары и сосульки, домики, грибы и зверята, Чипполино и Красная Шапочка...

Она любила играть ими, когда разрешала мама. За несколько дней до Нового года коробку с ёлочными игрушками доставали с антресолей и она поступала в распоряжение девочки. Некоторые игрушки были даже красивее тех, что лежали в магазине. Но одной играть с ними было скучно, и вообще вечерами ей редко хотелось идти домой. Поэтому магазин, в который она заходила после уроков, служил ей своеобразным мостиком между первой – школьной – жизнью и домашней. Школьная была суетливой и шумной. Иногда неприятной – если не успеешь выучить урок и боишься, что тебя спросят, чаще – просто привычной. Домашняя жизнь всегда была настороженной. И девочка уже почти привыкла бояться вечеров, но всё равно заходила в магазин, готовилась к тому, что надо идти домой. Объяснить это трудно.

Дома встречала ласковая, заботливая бабушка. Она помогала стянуть промокшие валенки, раскладывала на батарее варежки, отправляла мыть руки. Неизменно спрашивала:

– Что нового в школе?

И девочка охотно рассказывала, как сегодня Андрей опять привязал её косичку к ручке портфеля, а за выученное стихотворение она получила «пять», но по математике не спросили.

Потом приходила мама, всегда нежная и всегда грустная. Девочка во второй раз рассказывала всё, что произошло с ней за день, они смеялись или радовались, готовили ужин, но постепенно, по мере того, как чёрная стрелка часов приближалась к семи, разговоры стихали, все рассаживались по углам, будто им уже и не интересно друг с другом, и настороженно ждали. Иногда эту напряжённую тишину кто-нибудь из них пытался разрядить шуткой или вопросом, но никто не смеялся, ответы были односложны и тихи. Если звонок в дверь звучал раньше семи тридцати, всё оживлялось в доме. Если его не было, устанавливалась мёртвая тишина, и уже только от этого было страшно.

Но он всё равно раздавался, этот звонок. В десять, в одиннадцать, в час – по-разному. И за дверью стоял пьяный отец. Отец, которого боялись все. Его приход начинался с крика – громкого, невнятного. Один за другим летели в угол ботинки. Он входил в комнату, и она разом наполнялась неприятным, раздражающим запахом перегара и сигарет. Шатаясь, шёл в кухню и, стукнув кулаком по столу так, что дребезжала посуда, требовал ужин. Иногда, наговорившись сам с собой, он довольно быстро, часа через два, три заваливался на диван прямо в одежде. И тогда этот вечер можно было считать удачным: отец не размахивал кулаками, не выплескивал из чашки чай на пол, если он казался ему слишком горячим, не опрокидывал тарелку с супом – уже просто так, в азарте, не ругался смачно и грубо. Тогда, в такие дни, не приходилось среди ночи лихорадочно натягивать одежду, дрожа от страха и от бессилия, выбе­гать тайком на улицу, стучаться к знакомым, искать ночлега...

Но чаще бывало наоборот. Поэтому девочка больше всего боялась и не любила праздников – на них отец напивался до горячки, ничто не могло остановить его: ни слёзы, ни мольбы. Трём женщинам – старенькой, молодой и совсем ещё малышке – нечем было ответить на его издевательства, негде было укрыться. Иногда соседи вызывали милицию, и враз ставшего смирным отца увозили из дома. Но легче от этого не было: потом он приходил ещё злей и вволю наслаждался своей властью.

Простаивая у витрины с ёлочными игрушками, девочка изумлённо наблюдала за тем, как в магазин заходили люди, и среди них – это случалось частенько – взрослые мужчины со своими детьми. Малыши капризно вытягивали губки и требовали конфетти, хлопушки, бенгальские огни, гирлянды – чего они только не желали! Она же ни разу за свои 9 лет ничего не попросила у отца, ей даже в голову это не приходило. И у мамы – тоже. Та всё желаемое, даже носатого Петрушку в синеньком колпачке, купила бы ей обязательно... Но девочка, зная, что не следует делать этого, ни разу не обращалась с подобными просьбами и никогда не рассказывала о том, чего ей хочется. Она уже слишком хорошо понимала: отец отдаёт маме едва ли половину своей зарплаты, да и из этой части требует по выходным денег на водку. Бабушка, 40 лет проработав учительницей, получала пенсию 56 рублей, оклад мамы – 120. Девочка видела, как еле сводят они концы с концами, как бесконечно переделывает мама свои платья, а потом, поносив их не год и не два, перешивает ей, как бабушка надевает в торжественных случаях всё одну и ту же шаль, серенькую, мягкую, и кое-где уже просвечивающую на свет. Она никогда не завидовала своим подружкам, щеголявшим в нарядных костюмчиках, брючках, шубках. Ей это просто не приходило в голову, не волновало. Хватало других забот и проблем, которые надо было решать самой.

... Как-то её одноклассница – Маринка – мимоходом сказала, что в выходные ходила с отцом в зоопарк. Там был такой огромный слон! С длинным, вытянутым хоботом и раскачивающимися ушами. Девочку интересовал не слон. Её поразило, что, оказывается, с папой вдвоём можно сходить куда-то! Но ещё больше удивило, что рассказать об этом можно походя, вскользь, как о чём-то обычном!

– А он у тебя не пил? – спросила она у подружки, припомнив, что если они и выбирались куда-то семьёй (к счастью, это бывало редко, она не любила такие походы), отец обязательно напивался так, что его приходилось вести домой под руки, он матерился, падал, поднимался и падал снова. И девочка, глядя на маму, которая еле сдерживая слезы, пыталась спрятать в воротник пальто своё лицо от любопытных взглядов прохожих, чувствовала, что ей становится стыдно, бросает в дрожь. И она тоже прибавляла шаг, мечтая сделаться незаметной.

... Марина тогда так странно посмотрела на неё, что девочка никому больше не задавала подобных вопросов. А когда встречалась с её отцом (они жили в одном дворе), забывала сказать «Здравствуйте!», упорно и пристально разглядывая невысокого, в очках мужчину.

На переменках в школе в эти дни все обсуждали предстоящий праздник. Некоторых детей родители отправляли на каникулы к бабушкам, некоторых собирались взять с собой в гости. Девочка не участвовала в этих разговорах. Она знала, что Новый год они будут встречать дома, вчетвером. Но рассказывать об этом не хотелось. Раньше у мамы с папой было много друзей. Но теперь они стали встречаться не часто, ещё реже – приглашать к себе домой. Она помнила, как однажды, опьянев и разозлившись на что-то, отец подрался с дядей Димой, как все старались утихомирить его, усадить на кровать... Как плакала потом мама в ванной и шептала: «Не могу, не могу больше», бабушка стояла за шторой у окна. У неё не было слёз, но часто-часто подёргивался левый глаз, а руки были прижаты к груди и нервно подрагивали.

Она слушала, каких подарков ждут мальчишки и девчонки, но эта тема тоже не затрагивала, не касалась её. Один раз, – когда она училась в первом классе, отец бухнул на её письменный стол огромный кулёк с конфетами:

– На, всё – тебе, а потом ведь, дрянь, забудешь отца, стакана воды не допросишься...

Он, покачиваясь, стоял около неё и требовал:

– Ну, ешь!

И она проглатывала одну за другой конфетки, росла гора фантиков, и во рту уже всё пересохло, стало приторно-сладким. Но она ела, боясь его рассердить, показаться неблагодарной, и закашлялась, и невольно побежали слезы, а он в ярости ударил маму:

– Ты, ты так её воспитала, мерзкую тварь!

... Дети вспоминали, как провели они прошлый праздник: какой величины была ёлка, в каком костюме они танцевали... Девочка тоже знала, что ёлка наверняка стояла в большой комнате – мама всегда приносила её накануне, но описать бы не смогла, это не запечатлелось в памяти. Вспоминалась только длинная, долгая дорога. Было холодно, ветер пробирал до костей, а они всё шли и шли, потому что оставаться дома уже не было сил. Трамваи не ходили. Впереди шагала она с бабушкой, чуть поотстав – тропинка была узенькой – мама, а сзади неё – угрожающий и злой он, отец...

Папой девочка называла его редко, лишь потому, что как-то ведь надо было обращаться к нему. Про себя же звала его «он» – безлико и отстранённо.

Она очень хотела, чтобы этот праздник прошёл поскорее. Не пришёл, нет, а кончился. Ещё лучше – если бы его не было вообще: тогда, возможно, отец не стал бы пить в эти дни.

Накануне Нового года (совсем неожиданно) её пригласила к себе Марина. Мама очень обрадовалась этому и заставила девочку пойти туда. Но она-то знала почему: её просто пожалели.

Обрадовалась, что не надо будет смотреть отцу в рот и слушать всё, что он бормочет, и поддакивать, и подлаживаться под него, и угождать. Не надо будет тайком выливать из бутылки водку в раковину, настороженно следя за тем, чтобы не выплеснуть слишком много – иначе заметит и тогда снова придется где-нибудь прятаться от него, не надо с тоской глядеть на часы и гадать, когда же он уснет, наконец?

... Маринина мама была в длинном, блестящем платье и с пышной причёской. Она улыбалась и походила на добрую волшебницу – фею из знакомой сказки. Здесь многое было странно и необычно для девочки. Небольшой столик, уставленный всем-всем-всем, но странно! – её опытный взгляд сразу определил, что чего-то нет на столе. Водки! Стояла бутылка шампанского и «Буратино». Так, чтобы это было не очень заметно, девочка заглянула под стол – но и там водки не было. Когда они стали есть, она всё ждала настороженно, что Маринин папа сейчас встанет, пройдёт на кухню, хлопнет дверца холодильника, и она появится, эта бутылка, но он всё сидел, смеялся, шутил, показывал им забавные рожицы и что-то рассказывал. И она поняла, что водки не будет, что он её просто не пьет, но как-то не успела по-настоящему удивиться этому, часы пробили «12», и их с Маринкой заставили лезть под ёлку.

Девочка не хотела, она знала, что там для детей оставляют подарки, но ей-то ведь нечего искать в чужом доме, и всё-таки полезла, наконец, и застыла со свёртком, на котором было написано её имя. Не хотела его открывать, боялась: вдруг всё это – шутка и внутри нет ничего, но кулёк был тяжёлым, она второпях порвала обёртку и ошарашенно смотрела на коробку конфет и книжку, о которой так давно мечтала – «Хижина дяди Тома».

…В её доме книг было мало. Мама и бабушка очень любили читать, да и она сама тоже. Но когда мама однажды привезла из отпуска два томика Горького, девочка, прыгая и подскакивая от радости, громко запела и вдруг запнулась, поймав на себе злой, враждебный взгляд отца. Он часто смотрел на них так, но будучи трезвым – впервые.

– Всё умными хотите стать, всё смеётесь надо мной? Ну да, конечно, вы кто – интеллигенция, вы – инженеры, а я? Работяга! Да вот этими руками...

Схваченные этими руками книги полетели в ведро. И с тех пор девочка приносила из библиотеки литературу тайком, никогда не заводила при отце разговора о прочитанном и старалась делать уроки и читать без него. Она чувствовала, что так лучше, хоть и не смогла бы объяснить – почему?

... Еще счастливая, держала в руках новую книжку, ещё улыбалась – но уже больше машинально, чем от души, ещё пыталась радоваться, но уже не могла. Тревога сжимала сердце: девочка думала о доме. Как так: ведь она здесь, ей хорошо и весело, а мама с бабушкой? Она забыла о них! Там – отец, он пьян уже, он наверняка скандалит, и они, быть может, плачут? Как же она оставила их одних? Как смогла?

Второпях, путаясь, попыталась что-то объяснить, лихорадочно натягивала валенки, поспешно упаковывала книжку…
Девочка бежала домой через шумный, новогодний дворик. Из каждого окна доносились какие-то звуки, кружила голо­ву музыка. А она, не обращая внимания на сугробы, не разбирая дороги, бежала к своему окну. Чтобы знать: что там, дома? Чтобы помочь. Она чувствовала, что сможет. Хоть и не знала ещё – как?


ЭТОТ НОВЫЙ ГОД


С тех самых пор, как Саша исчез, как она вычеркнула его из своей жизни, Ирина стала бояться праздников. Ей и в будни бывало тяжело, необъяснимая тоска накатывала вечерами, сердце будто тяжелело, и всё время хотело плакать – от «Кампанеллы» Листа, что вдруг зазвучала по радио, от стукадождинок в стекло, от какого-нибудь участливого вопроса мамы, просто оттого, что пришёл вечер. Она понимала: первопричина этой грусти – её одиночество, но менять в своём настроении хоть что-то не хотела. Чем сильнее были страдания, чем зримее вспоминалось, вставало прошлое, тем ожесточённее она цеплялась за это состояние, уже не закатившуюся свою любовь хранила в душе, а это чувство потери, эту боль от разрыва.

Начало конца их отношений было обычным: забыл поздравить с днём рождения (а она не хотела напоминать!), небрежно отбросил протянутую книгу (два дня над ней плакала!), насмешливо отозвался о последней её работе (на листке ватмана – слепящее солнце, весенний день, весёлые люди бегут куда-то, а среди этой шумной толпы, не замечая того, что рядом, стоит грустная девушка. И прячется от жарких лучей и окружающей её радости под чёрным зонтом).

Но эти мелочи тогда ещё не настораживали, не отпугивали, не вызывали гнев. Серьёзное началось позднее, хотя тоже собиралось по крохам. Сначала – мягкое подтрунивание над её «шефством», над регулярными (два раза в неделю) поездками в детский дом. Затем – раздражение от этого, упрёки в «нерациональности использования личного времени» и «мотовстве» – она не могла приезжать к этим детишкам с пустыми руками, в магазине «Кулинария», куда забегала каждый четверг и вторник, уже не удивлялись её покупкам (тридцати пирожным или пяти килограммам печенья), не задавали вопросов: «У вас что, свадьба? Или именины?», а молча взвешивали сласти, да ещё и коробки картонные оставляли специально для неё, Ирины, – не в сумках же с пакетами всё это тащить. Она пробовала и Сашу привести в детский дом, уговорила как-то выступить там с концертом (он занимался в самодеятельном ансамбле, иногда «халтурил» вечерами на чьих-то празднествах), он с трудом согласился, приехал со своими ребятами, они часа два потешали детишек песенками, но когда всё кончилось, первый вопрос, что он задал ей, был таким:

– Мы что-то с тобой не по-деловому к мероприятию подошли. Сколько нам заплатят? Сама уж переговори с директором, не хочется возвращаться.

Она тогда так ошарашена была сказанным, что даже не нашла ответа.

А через пару дней, со своего аванса, протянула ему 50 рублей, ждала реакцию. Та и последовала:

– Не густо! Больше там пусть на нас не рассчитывают.

Тогда казалось – всё исправимо. Она сумеет, сможет пробиться туда, внутрь, всё в душе у него переворошить, обратить в свою веру. И этот практицизм, эту расчетливость побороть можно чувством, ведь все знают: любовь творит чудеса. Но её любовь разбивалась о безукоризненную логику его рассуждений, то, что впитывалось с детства, оказалось сильнее «странностей» неспокойной девочки.

«Девочка моя», – это он так её называл, но в таком обращении снисхождения было больше, чем ласки, и она не любила, всегда как-то съёживалась, слыша это, но поправить – не решалась, боялась обидеть, терпела.

– Моя мама была в своё время большим человеком! – любил повторять он. – Заврестораном – это не только звучит, это ещё и ощущается.

К тому времени, как они с Сашей познакомились, Тамара Евгеньевна уже вышла на пенсию, но и теперь её бывшее влияние сказывалось, нет-нет, да и давало себя знать.

– Какие мы разные! Неисправимо, непоправимо далёкие! – впервые Ирина поняла это так отчётливо в один из вечеров, когда они «закатились» в кафе и перед Сашей засуетились официанты, заподмигивали: «Всё будет в лучшем виде!»; заспрашивали о здоровье его мамы. Он сидел с таким достоинством, что она почувствовала себя здесь лишней, приложением каким-то к чему-то важному, необъяснимому, но ведь за этой важностью стояла одна суета... Ирина иначе была воспитана, она с детства знала: человека оценивают по труду, уважают за то, что он из себя представляет, а здесь все эти
иллюзии терпели крах. Она начинала понимать: так бывает не всегда, но сознавать, что твой любимый человек живёт по иным законам, было нестерпимо.

Когда им принесли красную рыбу и какое-то немыслимое второе, Саша совсем размяк, но даже в этой расслабленности чувство собственной значимости не покидало его: он сидел, закинув ногу на ногу, и покровительственно спрашивал:

– Что, малыш? Растерялась? Это надо есть вот так...

Ему и в голову не приходило, что растерялась она от другого, как-никак, орудовать вилкой с ножом её тоже учили, не обязательны для этого особые деликатесы, просто чувство несовместимости и своей неуместности здесь заполнило её до краев...

Еле вытерпела этот ужин, и даже не удивилась, что Саша ни с кем не расплатился – главное уже было понято, детали ничего не прибавляли...

Они и после встречались, но всё чаще ей казалось, что свидания эти – дань привычки, роман стал каким-то вялым, пресным, слова – настороженными. Саша давно уже приучил её к сдержанности, уроки не прошли даром, она знала: чем больше говоришь «нежностей», тем становится ему скучнее, завоевал женщину, достиг своего – потерял интерес. И она научилась играть в раскованность, когда смущаешься, быть кокетливой, даже если не хочется, нравиться всем – это ему нужно было: так проверялся со стороны его вкус, но это она осознала уже позднее.

Тот, прошлый Новый год, он предложил ей встретить на даче.

– Особого веселья не обещаю, народ серьёзный, основательный. Разрешаю взять с собой подругу, только не эту, не Светку. Посимпатичнее кого-ни6удь и без церемоний. Договорились?

Нет, договориться тогда не удалось. Ей просто необходимо было справить этот праздник со Светой.

Тогда казалось – всё как нарочно так драматически переплелось, просто цепь случайностей, которые надвинулись неотвратимо, а не будь их – ничего бы не изменилось, они с Сашей не расстались бы, поняли друг друга. Год понадобился на то, чтобы понять: всё было закономерно, не в случайностях дело. Целый год размышлений, самоистязания и тоски.

...Они смотрели со Светкой на разукрашенную ёлку. Ирина – сидя на корточках на полу, Светка – лёжа на кровати. Неделю назад, на тренировке, она растянула ногу, ходить практически не могла, отец уехал в командировку, а мама... Её мама умерла пять лет назад, когда они учились в школе. Была ещё Нина Степановна – новая супруга отца, но на праздник она ушла к знакомым, и так даже лучше – не ладились у них со Светкой отношения, с самой первой встречи – не получились.

Она всё понимала, Светка. И старательно смеялась Ириным шуткам, и со всей серьёзностью старалась о серьёзном не говорить, не спрашивать про Сашу и о том, почему он – не здесь, почему они – порознь? Уже около трёх ночи, глядя на весёлое мельтешение на экране, Ирина сказала:

– Знаешь, как он воспринял мой подарок? Он сказал: «Ого! Приобщаешь
к прекрасному? Я тронут. Но скажи, разве обязательно ЭТО иметь дома?
Разве не лучше что-нибудь более осязаемое?».

Под ЭТИМ подразумевался альбом репродукций художников эпохи Возрождения. Цена его покорила – полсотни (Опять, опять – та же сумма), но – не более того.

Полистал, вздохнул, глядя в напряжённое Ирино лицо, и бросил небрежно ей на колени люриксовую шаль:

– Это тебе пойдёт. К глазам. К лицу. И можно потрогать. И носить каждый день. Конкретная вещь, словом. Люблю конкретное.

Это была их предпоследняя встреча. Во время следующей, бережно придерживая её за локоток, Саша сказал:

– Видишь ли, малыш, я не такой чурбан, как тебе кажется. Я всё понимаю! И что скоро «сделаешь мне ручкой» – тоже. Но вот фокус: мне не годится роль брошенного. Когда я чувствую, что от меня уходят, то сам делаю первый шаг. Это тебе на будущее: уходить надо красиво! Даже если не хочется. Вот так, – и он прикоснулся губами к её щеке, развернулся и зашагал размашисто, зашагал, посвистывая, так и не услышав приготовленные ею заранее фразы о том, что им надо расстаться.

... И вот пришёл новый праздник. Праздник, которого она не хотела и не ждала. Светка успела выйти замуж и укатить в какую-то глушь – 3 дня добираться. Не потому, что так уж далеко, а потому, что «на перекладных» – дороги плохие, а самолёты не долетают. Были ещё друзья, но все – парами, и хоть её звали, Ирина понимала, что не вписывается в компании, зачем утруждать хороших людей ухаживать за ней – по очереди, и на танцы приглашать согласно списку? Она была дома, с мамой и её приятельницами, нарядилась и накрасилась, и выглядела хорошо, но праздника в душе не было, не чувствовала его торжества и потому попрощалась со всеми. Накинула шубку, рассовала по карманам ёлочные игрушки – и на улицу, в самую гущу, на площадь. Она не ошиблась. Уже в подъезде, пока сбегала по лестнице, пока долетели до неё отзвуки чужого смеха и обрывки музыки – что-то изменилось, что-то стронулось. Распахнула двери – обдало свежим ветром, но вместе с ним – и снегом, снегом тоже. Всем было весело, она заразилась этим настроением, бегала в чудном хороводе, подпевала студентам, что выстроились кружком, и песни были свои, узнаваемые! Потом потеряла где-то рукавичку, рука мерзла, стала искать, совершенно не надеясь найти, но какой-то паренёк в рыжей шапке помог: «Не это ищете?». И стало ещё веселее, она удачливой себя почувствовала и какой-то лёгкой, будто освободившейся от чего-то.

...Раздавала малышам ёлочные игрушки. Когда-то давным-давно, ей было лет пять, не больше, они вот так же на площади, встречали с мамой Новый год. И к ней подошла какая-то девушка, протянула синий стеклянный шар – просто так, потому что ей было хорошо, и хотелось, чтобы хорошо, ещё лучше, было всем – всем на земле. Ирина запомнила, как добивалась от неё мама слова «спасибо», а она всё никак не могла его произнести – девушка была так красива и так добра, она походила на фею, а разве с феями разговаривать можно?

И вот теперь, когда прошло почти двадцать лет, она повторяла её волшебство, она видела, как радовались детишки, как приятно было их родителям, она делала эти пустяковые подарки, получая такое наслаждение, которого, казалось, ещё не испытывала никогда прежде!

– Возьми! – протянула она пенопластового зайчика маленькой девочке. – Это тебе!

И тут же раздалось совсем рядом:

– А мне? Я тоже такого хочу! – пацанёнок лет семи смотрел на неё требовательно и обиженно. Она сунула руку в карман, другой, – всё, больше там ничего не было! Только тюбик губной помады. А у него уже губки опускались вниз, вот-вот – и праздник будет испорчен, чуда не получилось!

– А тебе вот это. Как мужчине. Пойдёт? – она обернулась на голос и узнала того, в рыжей шапке, что уже выручил её сегодня, а теперь вот протягивал мальчишке искрящийся бенгальский огонь. Тот даже взвизгнул от восторга, и побежал вперёд с криком:

– А мне вот что подарили, мне вот что!

– С Новым годом! – сказал он Ирине, улыбаясь и делая шаг навстречу.
– С Новым годом! – ответила она и подумала: как хорошо, что он наконец-то пришёл, этот Новый год…



ГОРЯЧИЕ ПИРОЖКИ


Ну и городишко! Расселили в гостинице прямо на железнодорожной станции. Дверь на защёлку пришлось поставить сразу же. Ещё в коридоре едва увернулась от пьяных разлапистых объятий некоего субъекта. Пролетарий поматерился и стал колотить в жалкие и хлипкие доски. Пришлось прислушиваться и дожидаться, когда исчезнет. Вышла покурить на крохотный балкончик. А он уже внизу, стоит, ухмыляется! Чёрт подери. Снова стуки, расшатывания, чертыхания.

Под одеяло – с головой. Попробовать уснуть под шум поездов и хрипение диспетчера.

Утром – всё по заведённому образцу: плойка, немного косметики, серёжки в ушах – до плеч, сарафанчик с воланами, сумочка через плечо, стук-стук по лесенке: нет ли где Пролетария? Ура! – Путь свободен!

Но городок всё равно глаз не радовал. И в редакции приняли без восторга: что? Второй курс? Ручку-то в руках держать умеешь?

Говорить было сложно: сизый дым так плотно висел в комнате, что заглатывался внутрь с каждым произнесённым словом. А состав был исключительно мужской, с «Примой» и «Беломором» в зубах.

Полставки, свободного стола нет, гостиницу поменять невозможно – подумаешь, Пролетарии в дверь стучат! Задание на завтра – и свободна!

Вот это приём… Скамеечки около редакции не наблюдалось, а ситуацию следовало обдумать. Какой-то пенёк возле чахлой акации, сломанный заборчик, зажигалка, сигаретка, томик Ахматовой в руках.

– Что, не очень ласковый у нас народ? – глаза уткнулись в мятые джинсы. Поднимаю голову: какой-то рыжий чудик лет тридцати. Смотрит, морщинится, улыбается. – А курить вредно. Я вот спортом занимаюсь.

Мускулы из-под футболки проглядывают весьма рельефно. Огненные кудри плавно перетекают в веснушки на остроносом лице. Но взгляд добродушный. Смешливый. Мои воланчики трепещут на ветру, но я спокойна и не заинтересована собеседником: такой старик!

Мне самой вот-вот исполнится 19. У меня в городе остался Мальчик – интеллигентный и порядочный, он возит мне цветы в тубусе, чтобы не поранить их в переполненных трамваях, и мы думаем, что поженимся, когда позаканчиваем свои институты. Так советуют нам родители.

А Рыжий не уходит. Рвётся проводить до объекта первого журналистского задания – это пионерский лагерь, в который приехали чешские детишки. И мне надо сделать «репортаж о том, как замечательно живётся пионерам в нашем лагере». Я отказываюсь от всего – протянутой руки, обещанной консультации и шефской помощи в написании материала, а также перспективы провести вечер вместе.

Мои отказы его не раздражают и не отпугивают, он улыбается, отгоняет от меня комаров, срывает ромашку, протягивает, и в этот момент – удивлённо–протяжное:

– К-о-о-стик! А я тебя ищу…

Она смотрит не на него, а на меня. Глаз цепкий, пронзительный, и до того неприятный, что я достаю вторую сигаретку – не сидеть же просто так на этом колючем пеньке! Надо что-то делать!

– А зачем? – он всё так же насмешлив, но, похоже, немного смущён. Вертит-крутит в пальцах ромашку. Потом выкидывает за заборчик в сине-бурых пятнышках.

– Ты же говорил, тебе материал писать надо, что дома будешь. Я – домой к тебе, а потом – сюда, я тебе пирожки принесла, горячие.

И тут становится очевидным, что нелепый куль у неё в руках – это блюдо с румяными, даже на вид хрустящими пирожками. Отвёрнутый слой полотенца в мелкие розовые цветочки свешивается у неё через запястье, она делает шаг навстречу Рыжему, подворачивает ногу, балансирует, блюдо качается, пара пирожков падает на землю. А он стоит. Улыбается:

– Да я не голоден. Я пошёл.

И пропадает в дверях «Камышловской нови».

– Меня Нина зовут. А ты вообще кто? – не отрываясь, она смотрит ему вслед.

– А меня на практику сюда отправили. На месяц, – с тоской отвечаю я.

– На месяц? – её почему-то тоже ужасает этот срок. И у кого в отделе будешь работать?

Я называю фамилию.

– А-а, - почему-то облегчённо выдыхает Нина. – А я думала, с К-о-о-стиком. А вы о чём разговаривали?

Действительно, о чём же мы разговаривали с Рыжим?

– О вреде курения.

– Он что, тебе курить запрещал? Да какое ему дело?! – с возмущением и как-то даже задыхаясь шипит моя новая знакомая.

Я достаю третью сигаретку: – Да нет, просто трепались.

Нину ответ не успокаивает. Она оборачивается, но вокруг – пустырь, и ей так и приходится стоять со своим блюдом. Она накрашена. И достаточно сильно, по вечернему. Плотные тугие щёки поблёскивают от жирных румян: их растопило солнышко. Помада втёрлась в трещинки на губах и висит на них сжатыми комочками. Круглые глаза смотрят на меня пытливо, и редкие, длинные, словно пики-стрелочки ресницы готовы пронзить насквозь.

По моим меркам она полная, голубой обтягивающий блузон давит на грудь и подчёркивает округлость и мягкость живота. Юбка – чинная, по колено. Босоножки на каблуках. В них она была вровень с Рыжим. Ну а по комплекции – раза в полтора крупнее. Всё это я отмечаю автоматически, без какого-либо практического интереса. В Нине меня привлекают только её румяные пирожки – я не завтракала, а от них так пахнет яблоками! Но она не угощает, а во рту после третьей подряд сигареты уже итак горчит.

Я поднимаюсь и одёргиваю сарафан. Она в упор рассматривает меня с ног до головы и опять мрачнеет.

– Ладно, пойду, мне ещё в лагерь пионерский ехать.

– Я ведь тоже в редакции работаю. Корректором! – уже вслед кричит мне Нина. – А ты – студентка?

Как будто это – не очевидно или может иметь какое-то значение.

– Ага, – кидаю на ходу и уже не оборачиваюсь.

– Я просто в отпуске сейчас, – снова доносится до меня. – А К-о-о -стик – он мой…

Но я уже вскакиваю в подошедший автобус и так и не узнаю, кем же является Рыжий этой клуше с пирожками.

… После поездки в пионерлагерь сижу в гостинице и пытаюсь что-то строчить в своём походном блокноте. Хочется уже завтра удивить этих напыщенных редакционных мужиков ярким и свежим репортажем.

Пролетарий на месте, под дверью. Сидит и сопит. Сегодня он был удачливее и успел ухватить меня в узком коридоре гостиницы за край сарафана. Я ещё долго приходила в себя в присутствии удивлённой соседки, которую подселили днём. Она поражена: к ней он почему-то под платье не лез! Ну, конечно, я же курю! Стараюсь не очень-то слушать чужое ворчание о пагубности привычки, ведущей к разврату.

Но шум за дверью отвлекает. Там явно какая-то потасовка. Соседка по номеру, не смотря на свою более чем внушительную комплекцию, оказывается на месте происшествия первой: в открытом проёме стоит Рыжий. В руках – обломки стеблей. На полу – скрючившийся и скулящий дежурный-Пролетарий и лепестки бордовых пионов. Даже макушка Пролетария усыпана ими.

– Вот, не донёс. – Рыжий кидает пучок зелени в бедолагу и говорит: – Я за тобой.

Даже не спрашиваю – куда это мы пойдём, на ночь глядя? Во-первых, ещё нет девяти. Во-вторых, лучше с Рыжим, чем с Нравоучительницей.

Я выбегаю в чём есть под её истошные причитания: – Вот я дверь-то на ночь закрою, увидишь ещё! А с тобой-то, бедненький, что этот ирод сделал? Пойдём-ка, у меня носовой платочек есть, и колбаска есть, – и она вволакивает несопротивляющегося уже ничему Пролетария в нашу комнату!

Мы хихикаем и выбегаем на улицу. Темнеет. Прохладно. По ушам бьёт музыка из привокзального ресторанчика.

– Не хочешь зайти?

Вопрос излишний. Целая тьма Пролетариев стоит у входа и рассматривает нас с алчным вниманием.

– Пошли отсюда скорей!

Мне уже так надоел этот вокзал, эта гостиница, эта тётка, этот одинокий и тоскливый вечер! Я даже рада Рыжему.

– Замёрзнешь ведь, – он пытается прижать меня к себе. Смотрю сурово и отскакиваю козой. Он смеётся. Ему явно нравится всё, что я делаю. А меня забавляет, что им, таким взрослым и важным – заведующий отделом сельского хозяйства! – можно управлять.

Мы бродим вдоль берега какой-то речушки, проходим по центральной улице, Рыжий то и дело с кем-то здоровается, разговаривает, улыбается. И всем важно представляет меня:

–Знакомьтесь, это Наташа.

Какой-то чудик в очках отводит Рыжего в сторонку. До меня доносится: «А как же Нина?» .

Но Рыжий уворачивается от него, и мы идём дальше. Он охотно рассказывает о себе: школа, армия, спортзал, заочный журфак, карьера, квартира… И мама, которая живёт отдельно, но очень хочет нянчить внуков.

Квартира оказалась просторной и даже двухкомнатной. Это стало последним аргументом «за», чтобы я не шла ночевать к себе на вокзал, к побитому Пролетарию и жалостливой мадам - Нравоучительнице.

…Мы пили кофе на ночь, потом шампанское, потом – вишнёвый компот. А ещё Рыжий сбегал куда-то и снова принёс цветы. Я курила прямо в комнате и, отыскивая пепельницу в серванте, обнаружила на одной из полочек губную помаду и маникюрные ножницы. В ванной висел дамский халатик Нининого размера, а в прихожей стояли потёртые, мягкие женские тапочки. Конечно, я предпочла ходить босиком.

Весь вечер звонил телефон. Он не отключал его, но и трубку не брал. Всё смотрел и смотрел на меня, не отрываясь. Свет мы выключили, но пламя свечей, расставленных Рыжим повсюду, было хорошо видно из окна. Так что пришедшая где-то ближе к полуночи Нина не могла не догадаться, что её «К-о-о-стик» дома. Она и звонила, и стучала, и что-то бубнила под дверью. Он не слушал и просил не слушать меня. Пытался поцеловать. Вставал на колени. Читал стихи. И постоянно намекал, что мама давно и настойчиво рекомендует ему жениться.

– А Нина? – спросила я. – Вот и женись на ней!

Он заскучнел как-то вдруг, понурился, даже расстроился: – Нина – она же просто друг мне. Я её не люблю. Мы с детства знакомы, и она, конечно, хочет за меня замуж, но мы не пара.

Как будто мы – пара?! Тут я вспомнила про своего положительного Мальчика, но без всякой грусти или чувства вины. Он существовал как бы отдельно от меня. В каком-то параллельном мире. Уже одно его присутствие в моей жизни давало гарантию не одиночества и отсутствия перспективы остаться старой девой. У всех в этом возрасте положено быть Мальчику. Вот он и был у меня – такой же студент.

А Рыжий казался скучно-взрослым и предсказуемым. Хотя я была благодарна: он не настаивал на том, чтобы ночь мы провели вместе. После пары неубедительных и неагрессивных попыток, вздыхая, расстелил мне диван в гостиной – ночевать в его спальне я категорически отказалась! И, едва коснувшись подушки, провалилась в глубокий сон.

Мне снился Пролетарий. Он куда-то бежал за мной, что-то кричал и колотил в дверь. Я вскочила с кровати. На будильнике – 7.30, в квартире, кроме меня, никого, а в дверь и вправду колотят и вопят. Но голос почему-то не пролетарский, &ndash


Отзывы

Средняя оценка: (всего отзывов – 3)

А.А.Тарасова, Гурзуф
27.11.2012

Сквозь годы всё осмысливается заново. Рассказы - реальность. От ошибок трудно бывает застраховаться, когда смотришь на мир распахнутыми глазами, когда отчаянно веришь в добрый мир и обязательно СВЕТЛОЕ будущее! А все тернии, встречающиеся на пути, отражаются в стихах, рассказах... Чувство, доверенное бумаге, помогает жить дальше.

Ирина Котлова, Каменск-Уральский
19.11.2012

Прочитала твой рассказик - чудо как хорош, ты всё ещё в юности.
И настолько - надо же! Юность у нас с тобой была волшебная,но я практически туда не возвращаюсь, по крайней мере, творчески - не знаю даже почему.Твой рассказик окунул ненадолго, даже воздух изменился, посвежел, что ли, но вряд ли я когда-либо напишу что-нибудь оттуда.

Анаит Аветисян, Одесса
18.11.2012

Почти такая история была со мной, когда студентами нас из двух курсов отправили в колхоз на картошку. Конечно, вашей Бурмистровой у нас не было, и телеграммы некому было отправлять. Но девчонки были такие разные, со своими взглядами, и поведением.
Мне понравился рассказ "Когда цветут каштаны". Есть то, о чем мы вспоминаем с настальгией и с любовью. Азарт молодости взбадривает. Спасибо...
Рассказ "В ожидании праздника" - просто душа щимит. У меня очень трепетное отношение к детям. Добро и зло всегда ходят рядом. И для познания - человеку даются испитания. Жаль, что ценой таких тяжёлых испытаний девочка приобрела опыт...

 
идет загрузка...

Напишите нам

Ваше имя*
Ваш E-mail
Текст сообщения

Внимание! Все сообщения проходят предварительную модерацию.

Ваша оценка
Статистика: с 1.03.2010 г.
Евпатория
Алушта
Симферополь
Керчь
Саки
Ялта
Севастополь
Черноморское
Раздольное
Феодосия
Судак
Гурзуф